Чтение онлайн

— Ты очень бледна, — сказал он, вглядываясь в лицо жены, и провел рукой по ее лбу. — Устаешь?..

— Я очень люблю тебя, Спанта, — прошептала она, не сводя с него горящих глаз. — И боюсь потерять тебя…

— Потерять?.. — его жесткий рот скривила усмешка. — Откуда такие мысли?

— Ты охотник и хорошо знаешь: если и день, и другой устраивают облаву на зверя, то каким бы он хитрым ни был, в конце концов попадает в западню…

— Да, это так, но я действительно охотник, и неплохой, а не зверь, — тихо проговорил Спитамен, касаясь губами ее мягких шелковистых волос.

— И все же: они обкладывают тебя со всех сторон, как зверя, и ты мечешься… Я

боюсь за тебя и за наших детей…

Спанта жарко дышал ей в ухо, ни о чем плохом не хотел думать. Он протянул руку к свисающему с потолка светильнику и, сжав пальцами фитилек, погасил его. Запахло горелым маслом. Он притянул жену к себе, однако ощутил сопротивление ее упругого тела, она уперлась руками ему в грудь.

— Спанта, — прошептала. — Зачем тебе эта война? И так уже пролито море крови… Если Искандар — сын Бога, то вряд ли кто его одолеет. Смирись, Спанта…

Он расслабил объятья.

— Сын Бога?.. Кто тебе это сказал?

— Все так говорят. Не сердись…

— Ты попрекаешь меня кровью, будто я вторгся в чужую страну с мечом в руках!..

— Не горячись, Спанта… Если Бог послал своего сына на нашу землю, значит, так ему было угодно… Простой смертный не может выйти победителем в споре с Богом. Вспомни, что постигло тех, кто не захотел признать власть Искандара. Мне даже страшно об этом подумать. Разве ты не видишь, что в волосах моих появилась седина, а на лице морщины? Если не меня, пожалей хотя бы детей…

— Я не хочу, чтобы дети мои были рабами!..

— И в своей опасной игре ставишь на кон их жизни!.. — резко сказала Одатида и заплакала.

Спитамен оттолкнул ее и вскочил. Обхватив себя за плечи, стал порывисто ходить взад-вперед; в темноте задел ногой кувшин с мусалласом, он отлетел в угол, капли брызнули Одатиде в лицо.

— Если войну с нашим кровным врагом ты считаешь игрой, то на кон я поставил прежде всего мою собственную жизнь! — сказал Спитамен, остановившись перед женой.

— Но твоя жизнь — это и наша жизнь, моя и моих детей! А их у тебя — трое!.. — сказала Одатида, медленно поднимаясь, словно кобра перед броском; глаза ее в темноте сверкали, волосы растрепались по плечам.

— Мы так редко видимся, а ты еще успеваешь ранить меня в самое сердце!..

— А ты, конечно, привык слышать от меня только сладкие, как мед, слова?!

— Они у тебя стали горше яда!.. Ступай к себе, мне надо отдохнуть. Завтра чуть свет выступаем…

Одатида молча постояла, укоризненно глядя на мужа, зябко повела плечами и, опустив низко голову, тихо вышла из шатра. Колыхнулся за нею полог, пропустив свет пригоршни звезд, и запахнулся, оставив Спитамена в густой темноте…

— Эге — ей, друзья мои, братцы! Поведаю-ка я вам о печалях сердца моего! Внемлите слову одного из блаженных, живущих подаянием!.. Кто из вас скажет, для чего человек родится на свет?

Для счастья и наслаждений? О нет — для мучений и страданий. Куда ни глянешь, всюду — зависть, клевета, сплетни, люди стали коварны и не добра друг другу желают, а зла. Хорошие люди живут мало, а клеветники и лжецы долго. Кто говорит правду — нередко лишается головы, а кто лицемерит — удостаивается наград. Ну, почему, скажите, подлым живется на свете привольнее благородных? Еще и насмехаются над честными и совестливыми. Где, скажите, справедливость? И есть ли она на свете вообще и где искать ее?.. А ведь жизнь так коротка!..

Наши предки говорили: навет — как брошенный в воду камень — взбаламутит ее, но со временем муть оседает и вода снова становится

прозрачной. Кто роет яму чужому, тот сам в нее угодит. И об этом говорили предки. Кто может сказать, что они были неправы? Если бы люди умели пользоваться мудростью предков, меньше бы творилось на свете зла!

Дорогие друзья, босяки Согдианы, убогие и голодные! Это вам я говорю, блаженный Дариёд! Чархипалак [97] крутится-вертится, наполняя арыки влагой, вода течет, не переставая, но, увы, не нам во благо. Мы как явились на свет голыми и босыми, так и уйдем — если будем продолжать прислушиваться к нашептываниям Анхра — Майнью, если не отведем от себя его тень и не обернемся к светлому лику Ахура — Мазды!..

Обветренное и коричневое от загара лицо Дариёда менялось каждую минуту, глаза излучали то радость, то гнев, на устах блуждали то улыбка, то брезгливость. Откинув со лба седые волосы, он извлек из-под лохмотьев тар и, ударив по струнам, запел хрипловатым голосом:

Из-за чего эти распри, из-за чего резня? Чего для доброты не хватает, дорогие друзья? Судьбы людей — листья одной лозы, Наливающейся соком жизни по весне, А в конце осени умирающей. Кто только не являлся в этот мир!.. Но все ушли, не завершив своих дел. Им не хватило жизни, Ведь она так коротка!..

— Мальчишки, вон опять тот блаженный!.. — крикнул один из мальчишек, носившихся ватагой по улицам в поисках развлечений. — Послушаем, что он говорит.

По улице шествовали слоны, на которых ехали под балдахинами какие-то вельможи. Лавируя между ними, мальчишки перебежали через улицу и, щедро вознаграждаемые подзатыльниками, стали пробираться сквозь толпу к блаженному. Но тот уже закинул за спину свой тар и направлялся в сторону базара.

— Эй, блаженный, расскажи дастан! — дернул его за лохмотья один из чумазых шалопаев.

— Дастан не рождается по воле рассказчика, если не соизволит сам, расправив крылья, покинуть его душу, как собственную клетку. А мой дастан только что улетел от меня. Ступайте вон к тем людям и прислушайтесь, — показал блаженный на оставленную им только что толпу, которая почему-то медлила расходиться. — У кого чуткое сердце, тот да услышит.

Но мальчишки увязались за ним и, озоруя, дергали за лохмотья, бросались в него комьями сухой глины, черепками посуды. Мальчишка с красными трахомными глазами, изловчившись, выдернул из его рук посох и кинулся наутек. И вся ватага с гиканьем и свистом унеслась за ним.

— Дети есть дети, не сердись на них, блаженный, — проговорил, остановившись, дородный мужчина средних лет. Одет он был просто, однако гладкое лицо, белые нежные руки свидетельствовали о том, что хлеб он себе зарабатывает не физическим трудом, однако и к высшему сословию его не отнесешь. — Я знаю отца этого шалуна, найду твой посох.

— А я и не сержусь. Все мы были детьми. Хоть у меня на свете ничего больше и нет. Посох — это моя единственная опора. И не надо говорить с отцом озоруна, ибо взрослый, донесший на ребенка, умножает грехи свои…