Чтение онлайн

Но хоть высокая должность была связана с именем мужского рода, комиссаром была женщина — лишенная не только намека на женскую красоту, но и на женские морально-нравственные принципы, с вечно зажатой во рту папиросой, алкогольным запашком и черными кариозными зубами. К этой прыщавой дылде с сальными волосенками и грязными обкусанными ногтями они с отцом и были приставлены в качестве адъютантов и телохранителей.

Понятие «телохранитель» слишком фривольно понималось бабой в кожанке. Единственный вывод, который она сделала, лицезрев обоих Фоминых, заключался в том, что они прилагались не только к ее высокой должности, но и

к ненасытному телу. Эту уродину они с отцом ежедневно «окучивали», работая «стахановским», как позже было принято говорить, темпом. Жутко противно, стыдно до сей поры, до ломоты зубов, но зато Фомины получили возможность постоянно наблюдать за «Королевскими номерами», следить за Михаилом Александровичем.

Именно сегодня вечером они «тогда» и прошляпили императора. За полчаса до приезда чекистов комиссар утащила их на пристань, где грузились на пароходы латышские стрелки, матросы и красногвардейцы. Эти отряды направлялись под Уфу, где красные войска с трудом отбивали атаки отрядов белогвардейцев и чехов. Она захотела посмотреть, видите ли, а они не могли отказаться. Зато теперь у них есть еще один шанс успеть спасти, есть…

Он тихо подошел ко второй двери, что напротив входа. И бесшумно открыл ее, зная секрет — чуть надавить тонкую филенку вниз. Комната была небольшой, почти без мебели. Шкафчик, продавленный диванчик и креслице. Центральное место занимал кухонный стол с разложенным, немыслимым не только в эти да и в более поздние времена, пиршеством.

Вся столешница была заставлена без остатка консервными банками, целыми и вскрытыми, стаканами, множеством тарелок с различной снедью, надкусанными кусками хрустящего, с подгоревшей корочкой, хлеба. Бутылки стояли в изрядном количестве, с яркими этикетками — вино и французский коньяк, а не какой-нибудь мутный самогон.

Комиссар жаловала только благородные алкогольные напитки, которые употребляла в немыслимых и для нормального мужика количествах, при этом оставаясь практически трезвой, как малосольный огурчик. К тому же закуска была соответствующей по качеству и количеству.

Эта пуританствующая особа с моральным обликом портовой девки имела всего две слабости — первая располагалась на столе, а вторая происходила в соседней комнате, откуда доносилась недвусмысленная возня, слышимая даже через плотно закрытую дубовую дверь. Скрип и стоны продолжались еще с минуту, и после особенно отчаянного женского крика установилась полная тишина. Потом раздался голос, но не размягченный любовными играми, а строгий донельзя, с командирской интонацией:

— Товарищ Федот, идите и подкрепитесь, через четверть часа мы будем собираться. Нам надо ехать на пристань, посмотреть отправку латышей и моряков. Автомобиль прибудет за нами через тридцать минут. А вы, товарищ Семен, ваша очередь! Будем применять на практике методы французских товарищей! Вы Коминтерн разве не уважаете?

— Зачем, товарищ Ольрихт?! — изумленный юношеский голос заставил его сердце быстро забиться в груди.

Это был он сам, только молодой. И Фомин тяжело вздохнул — это был его мир, а не другая реальность, о которой ему когда-то толковал полупьяный философ в прокуренной комнате.

— Разве так можно? Это противоестественно! — недоуменный юношеский голос заставил вздрогнуть.

— В революции все естественно, товарищ Семен! Ложитесь на спину немедленно! — После этих слов он мучительно покраснел.

Помимо воли Фомин вспомнил,

что она с ним тогда сделала, вернее, еще только сделает. Подарит ему блаженство со жгучим стыдом и лютой ненавистью, что будет терзать всю дальнейшую жизнь.

Послышались шаги, и он вжался в стену рядом со шкафом, прикрываясь им. Дверь заскрипела и отворилась, в комнату вошел почти голый мужик, из одежды на котором были потрепанные, многократно стиранные подштанники. Но вот заметный шрам на спине был знаком с детства — отец истово перекрестился и негромко сказал:

— Господи, Отец Небесный! Прости мне это прелюбодейство, отвратное для души и тела.

И тут Фомин шагнул из-за шкафа, правой рукой прижал отца к себе, левой зажал рот и негромко сказал на ухо:

— Тихо, Федоня, не пужайся. Свой я, братка твой старший. Живой я, не пужайся. Да тихо ты!

Даже напрягшиеся мышцы не удержали стремительно рванувшегося к окну отца. Слава Богу, хоть не заорал, сдержал крик. Отец развернулся и, судя по переливающимся под кожей мышцам, был готов к любой неприятности.

Прошла пара секунд, и отец смертельно побледнел. Потом стал яростно налагать на себя крестное знамение, выпучив глаза.

— Господи, помилуй мя грешного! — чуть слышно взвыл отец. — Сгинь, сгинь, морок братки моего усопшего!

— Да не сгорел я, брат! — Фомин размашисто перекрестился, расстегнул ворот, достал крестик и поцеловал его. Затем тихо сказал:

— Живой я, только не мог дать о себе весточку все эти долгие годы! На то заклятье было положено!

Все еще бледный, отец сделал несколько шагов и приблизился к нему. Постоял рядом, цепко осмотрел с головы до ног, только после минутного замешательства решился и медленно коснулся ладонью щеки.

— Теплый! — еле слышно произнес старший Фомин и уже громче, с нескрываемой радостью в голосе сказал: — Живой ты, братка. Живой! Я так ждал тебя…

Он крепко обнял, прижался щекой к щеке. Фомин испытывал странные чувства — встретить отца заново было для него сильной радостью. Но в то же время он не мог назвать себя сыном, ибо там, за стеной, еще один Сенька лежал на кровати, только совсем еще юный.

Да и сейчас он, сын своего отца, был старше бати по возрасту — такое не могло прийти ему в голову даже в самом лихорадочном бреду.

— Ты в окошко-то глянь, братка. А то о деле своем забыл! Ты зачем в Пермь приехал? — голос Фомина потерял теплоту и стал строгим.

Но он знал, что делает, и считал это наилучшим вариантом. Отец сразу разжал объятия, посмотрел на Семена Федотовича очень странным взглядом и, поддернув руками сползающие подштанники, подошел к окну.

— Если бы ты амурами не занимался, а смотрел в окно, как всегда, с кресла и с папиросой в левой руке, то увидел бы, как я подошел сюда.

— Ты чекист?!

Отец словно сейчас увидел кожаную куртку, незнакомое оружие в руке. Все его тело тут же подобралось, глаза метнули взгляд к одежде, сваленной в груду на диване, к двум винтовкам, что стояли за его спинкой, как в пирамиде. И тихо добавил:

— И откуда тебе известно про мои мысли?

— Это маскарад, — тихо произнес Фомин, — за углом стоят автомобили, а в них сидят мои офицеры. Такой черный «Бюссинг», знаешь? А что касается мыслей, так тебя на свете еще не было, когда я многое понимать начал, там, на болоте. Или тебе дед с отцом не рассказывали, у кого я в обучении долгие годы был?!