Чтение онлайн

Клава в это время говорила каким-то кипящим шепотом, и был это скорее не шепот, а крик:

— Калерия приказала, она!.. Бельмо ты ей в глазу, чирий ты ей, прыщ. Лютует Калерия на тебя, ох, лютует!.. Под зад, шипит, ученицу надо, пускай себе знает, что почем да чего отчего, пускай себе покружится в вальсе жизни… Я б разве смогла такое?.. А от Калерии куда подашься?.. Лепи, говорит, Клавка, и чтоб ни звука, не то стребую с тебя деньги разом… Деньги она мне прошлым годиком доверила, взаем дала. Две сотни целых… Марусеньке санаторий врачи прописали, возила. И Зинку с собой брала… Муж — тот в бегах, алиментов не плотит, розыском его всесоюзным ищут аж два года как. Замаскировался,

— Мне-то как быть, мне? — с трудом ворочая языком, выговорила Юлька. — Позор какой… Стыдно же, Клава… Я не смогу так… с этим…

— А тебе чего? Чего тебе? — опять едва слышно закричала Клава. — Ты же ж маленькая! Чего тебе сделать могут? А ничего! С магазина выставят, ну и плевать. Сдался тебе он, магазин этот. Ты получше найдешь работу, вон умная какая!.. Чего молчишь?

Но Юлька не знала, о чем еще можно было говорить с Клавой, да и не могла она ни о чем говорить. Встав с тахты, Юлька направилась к двери, думая и боясь лишь одного: замок незнакомый и, если она не сможет его открыть, придется позвать Клаву, а это непереносимо.

Только Клава в комнате не осталась. Она быстро пошла вслед за Юлькой, обогнала ее и, прижавшись спиной к двери, преградила дорогу.

— Стучать пошла, да? Доносить? — Клава сорвалась на хрип. В глазах дрожала злоба. — Не выйдет! Мы ученые. Нету у тебя свидетелей, одни мы тут были. Ни словечка из меня не вырвут, ни крошечки!.. Не говорила я тебе ничего и ничего про твои весы не знаю! Сама обвешивала, сама и отвечай!.. Или, может, прикажешь ребенков бросить да за тебя идти тачку катать?.. Да я за них…

Клава рывком распахнула дверь, грубо толкнула Юльку.

— Вали отсюдова, чистенькая!

Юлька не помнила, как очутилась на улице.

Глава четырнадцатая

Всю ночь Юлька пролежала на диване не раздеваясь, даже не сбросив с ног туфель. Она старалась убедить себя, что ее нет, просто не существует, что она исчезла, испарилась, выветрилась.

Как быть? Как, как ей быть? Рассказать о том, в чем призналась Клава? Пойти в магазин и рассказать? Или оставить все по-старому, молчать, не говорить ничего никому, покорно нести свой крест?

Юлька в сотый, в тысячный раз начинала тасовать доводы, мусолить их по одному. Сказать — не сказать, сказать — не сказать… Похоже, при любом раскладе в проигрыше оставалась она.

Что значит не сказать? Значит, опозорить себя в глазах окружающих, принять вину и получить клеймо, ни смыть которое, ни забыть, что оно существует, не удастся.

А что значит сказать? Подвести Клаву, возможно, отправить на скамью подсудимых, которая Юльке, скорее всего, не грозит. Пусть Клава за свою подлость заслужила самое строгое, суровое наказание, как и эта гадкая великанша Калерия. Ну, а Клавины девочки? Они-то чем виноваты? Что будет с ними?

Ладно, хорошо, предположим, она расскажет все-все о своем разговоре с Клавой. Но поверят ли ей? Кто ей поверит? Клава станет все отрицать, а свидетелей действительно нету. Чем она сможет доказать Клавину вину, вину Калерии? Она лишь усугубит свое положение: будут думать, что выкручивается, юлит, оговаривает других, чтобы спасти свою шкуру.

Да, кажется, Калерия может торжествовать полную победу. Но ведь она не ограничится тем, что устранила Юльку, — сделать это было проще всего. Новые порядки в магазине не по нутру Калерии. И она что-нибудь придумает, обязательно придумает, как опозорить и вытряхнуть из магазина Виктора Егоровича, Майю, как замарать всех, кто ей опасен, кто покушается на ее маленькое царство. Вправе ли Юлька допустить такое? Конечно, нет!

Значит,

Но ведь не поверят, а доказать она не сможет ничего!

Значит, не говорить?

Промаявшись до самого утра, вконец измучив себя сомнениями, она так и не смогла выбрать из двух зол меньшее. В девять неожиданно для себя самой Юлька решила поехать в Химки и стала лихорадочно собираться. Ополоснула лицо, причесалась, прогнала больно кольнувшую ее мысль, что магазин работает без нее уже целый час. Завтракать не стала — спешила, будто кто-то ее там ждал.

Уже трижды звонил телефон, и каждый раз Юлька приказывала ему: «Замолчи!» Он неохотно подчинялся.

Юлька любила Химки, Речной вокзал, тенистый парк перед ним, где на главной аллее нагретые солнцем кусты туи источают пряные ароматы юга, по-шальному кружащие голову. Она любила побродить по парку, выйти к водохранилищу, взглянуть на белые роскошные теплоходы, застывшие у причалов, потолкаться среди отъезжающих — людей счастливых и беззаботных, которых ждут впереди незнакомые города и новые встречи.

Сидя в вагоне метро и сосредоточенно наблюдая за проносившимися мимо фонарями, Юлька вспомнила свой первый день в магазине: страшный окорок, заставленный ящиками зал, исходящую в крике Клаву… Все-таки не обвешивала она тогда этого симпатичного шофера! Виктор Егорович не ошибся, когда не поверил в обвес. И Юлька зря ее сторонилась. «Я такими делами не балуюсь», — сказала ей вчера Клава. Значит, она может быть честной? Да, может. Пусть хотя бы ради своих девочек… А нечестной?.. Нечестной тоже, кажется, может — вот ведь отказывается же она рассказать всем, как было дело с Юлькиными весами и кто во всем виноват. Значит, Клава может быть и нечестной — и опять-таки ради своих девочек?.. Загадка, перевертыш какой-то… Ну, а если бы она и другие продавцы не сторонились Клавы, знали о ее тяготах, чем-то помогли, посочувствовали хотя бы… Если бы…

Воздух в Химках был другой — без обычной городской жесткости, смягченный близостью большой воды. Впереди растянул свое кораблеобразное тело Речной вокзал. Над ним словно висела в воздухе большая золотая звезда. Пятиконечная звезда блестела и играла на солнце, пришпиленная к небу, как к груди великана-героя. Из динамиков доносилась песня — пела Людмила Зыкина, и ее сильный, широкий голос, заполнявший все пространство вокруг, как-то особенно гармонировал с необозримыми речными далями, в которые уходили отсюда теплоходы, с синими затуманенными просторами, с мудрым безмолвием бесконечных лесов и полей.

Однако, еще не дойдя до вокзала, Юлька круто повернула назад и почти побежала к троллейбусу. Было принято неожиданное решение, которое она тут же и заспешила выполнить.

Юлька поехала в райком комсомола.

Всю дорогу она тщетно пыталась представить себе, понять, что же ей конкретно в райкоме нужно и что она, собственно, хочет. Пожаловаться? Нет! Высказать смертельную обиду, которую, как оказалось, высказать некому? Тоже нет! Просить помощи? Твердое нет! Поведать о художествах Калерии и о Клаве? Такое же нет в квадрате! Тогда зачем?..

Она шла в райком, будто была на это кем-то запрограммирована и отступить от заложенной в нее программы, не пойти не могла.

Райкомовская секретарша Лида сидела за теми же телефонами и новеньким селектором.

— К Роману Ивановичу? — спросила она, приветливо кивнув. — Только ты побыстрей, он уходит скоро.

Лида нажала на клавиш селектора и обратилась к аппарату внушительно, со значением:

— Роман Иваныч! К вам товарищ по очень важному делу.

— Ох, Лида! — как и в прошлый раз, горестно выдохнул Роман Иванович, но тут же смирился: — Давай!