Спасенное имя
Шрифт:
— А дальше? — допытывался Димка. — Дальше что?
— А что дальше? — развел руками дед. — Доложил бабке… А потом все село гудело: «Хамурару — предатель. Партизан выдал». Не рад был, что рассказал… Самсонову сыну и внуку жизнь попортили. А слово не воробей. Вылетело — не воротишь. Гришка озлился, не поверил.
Снова сверкнула молния, грянул гром, и на мгновение в шалаше стало светло как днем…
А тем временем две темные фигуры с трудом поднимались на холм. Земля под ногами расползалась, оседала, бежали, шипя и булькая, белые
— Где шалаш? Обсушиться бы…
— Сейчас, маэстро, сейчас…
Гришка и сам не мог разглядеть шалаша.
Но зато хорошо видел липкую грязь под ногами, холодную дождливую ночь, низкие тучи над землей.
— Вот, — сказал он, — пришли наконец.
— Зайдем.
— Нет, — неожиданно уперся Гришка. — Не люблю деда.
— Что так?
— Да уж так.
— Воля твоя. Как говорится, не суй носа в чужое просо… Дед в шалаше один?
— Да кому ж там быть? — Гришка потянул носом. — Один дед пасется. Ну я пошел. Бывайте.
У входа, в шалаш — погасший костер, от которого поднимался пар. Маэстро стал чистить веточкой обувь. Оперся рукой о камышовую стенку, заглянул внутрь. В шалаше горел фонарь «летучая мышь».
— Мир вам, — сказал маэстро и низко поклонился. — О, да здесь компания!
Дед Иким, сидя на табурете, вырезал из дерева свечку.
— Дети… Заходи, добрый человек. Гостем будешь.
Маэстро потоптался на пороге, счистил грязь с башмаков, огляделся.
— Ничего, — сказал дед, — к шагающей ноге грязь не пристает. Входи, арбузиком побалуешься. — Он с треском разломил арбуз. — Нынче арбузы соком нагрузли…
— Спасибо, — улыбнулся маэстро.
Дед выглянул из шалаша.
— Чтой-то небо не расхмуривается!
— Шумный дождь быстро пройдет.
— Да ты откуда сам? — прищурился дед. — Сдается, видал я тебя… Конечно, старый теперь. Могу и попутать…
— Ошибаешься, дедушка. Не встречались… Ну, что приуныли? — двинулся он к ребятам. — Тебя как звать? — спросил он Димку. — Отец кем работает?
— Димка я, отец инженер.
— А мать?
— Скульптор.
Блеснув глазами, Димка отвернулся. Всю биографию ему подавай!
— А мой папа, — сообщил из угла Михуца, — карьерист.
— Что такое? — захохотал маэстро.
Михуца сидел в углу с невозмутимым видом. И что тут смешного?
— Он у него в карьере работает, — серьезно пояснил Ион.
— Ах, так. — Маэстро вытер на глазах слезы. — Ну-ну… — и посмотрел в сторону деда Икима.
Старик пошарил в углу, шагнул к маэстро.
— На вот, смени, — он протянул пришельцу рубаху и полотняные брюки.
Маэстро поклонился деду, пошел в угол. Не торопясь, снял рубаху, тщательно выкрутил.
— «Отец, ты спишь, а я страдаю», — прочел на его груди Димка.
— А зачем он могилу нарисовал? — спросил Михуца.
— Тише ты, — цыкнул на него Ион.
— Секреты? — нагнулся маэстро. — Ну-ну…
Он надел рубаху, полотняные брюки, прислушался.
— Кажется, дождь прошел.
— Вытихло, — согласился дед.
— Ну спасибо, старик. — Маэстро пошел к выходу. — За мной не пропадет…
— На
дорогу мешочек прихвати, — засуетился дед. — Не ровен час, еще накроет, — и, сделав из мешка капюшон, набросил на голову пришельца.Маэстро вздрогнул и, согнувшись, шагнул за порог. Зажмурился. С зеленых кустов на него жадно и чисто глядели сияющие глаза дождя.
Как это было
Среди мокрых веток Теодор снова ясно увидел давнее: берег Днестра, кусты, лицо крестьянина. Оно напоминало лицо деда Икима…
Теодор и Хамурару возвращались с задания. Шли лесом, стараясь поскорее пробраться к овчарне. Под ногами светились фиолетовые пятна луж. Пахло душной сыростью, примятым папоротником и растоптанной бузиной.
Теодор жадным взглядом ощупывал землю. Очень хотелось жить, чтоб всегда видеть эту толпу желтых лисичек под сосенкой, этот ягодник в потаенном местечке, в зеленой канаве, слышать, как за тобой, шурша, выпрямляются влажные ветви вереска на пригорке…
— Порядок, — говорил Хамурару. — Связной молодец. Весь укрепрайон как на ладони… Теперь фрицы попляшут.
— Дяденьки! Фрицы!.. — Мальчишка лет тринадцати со шрамом на щеке, напоминающим подковку, отчаянно махал им рукой.
Теодор с Хамурару выглянули из кустов. Из-за бугра выезжали зеленые мотоциклисты. Со стороны леса длинной цепью шли автоматчики…
Теодор тронул ветку, и воспоминания, точно кадры старого фильма, замелькали перед глазами…
Партизаны бросаются в заросли. Летят навстречу кусты, деревья, ветви хлещут по лицу. Внезапно топот обрывается. Короткий шум борьбы, гортанные крики…
На поляне у партизан отбирают оружие.
У Теодора солдат находит в боковом кармане плоскую черную шкатулку с пачкой тонких квадратов жести. Он подбегает к офицеру, щелкнув каблуками, протягивает находку.
Высокий, подтянутый офицер в лайковых перчатках берет из шкатулки пачку и с изящной небрежностью, словно колоду карт, раскрывает их веером.
На листах жести — этюды: лес, поляна, клен, дуб, река. Среди пейзажей, на отдельном квадрате — лицо какого-то человека…
— Что это? — спрашивает офицер.
— Этюды. — Теодор беспокойно оглядывается. — На жести… — Он стоит в плотном кругу солдат. — Художник я…
В кустах черным огнем горят глаза мальчишки. В их слепящем блеске — отчаянная решимость.
Теодор, поймав этот взгляд, опускает голову.
Офицер рассматривает квадраты, вертит в руках шкатулку.
— Зачем носить карман? — Он взвешивает на ладони массивную шкатулку.
— От пули спасла. Вот и ношу.
— От пуля? О-о! — Офицер захлопывает шкатулку. — Гут, гут… — Он улыбается. — Талисман, да?
— Вроде…
Офицер делает знак, солдаты толкают партизан прикладами в спину.
— Шнель, шнель!
Горящими глазами провожает их мальчишка…
В комендатуре офицер садится за стол.
— Гринюк!
В комнату входит давний знакомый Теодора.
— Чего прикажете?
Офицер протягивает ему пачку жестяных квадратов.
— Номер… Понимайт? Печатка…