Спартак
Шрифт:
— Привет тебе, славный Марк Красе!
И отступил вглубь галереи, чтобы дать войти вождю римлян, который, отвечая на приветствие, сказал, входя в залу:
— Привет и тебе, доблестный Спартак!
Оба полководца созерцали друг друга в молчании.
Гладиатор был выше патриция; при сравнении со стройными и в то же время мужественными формами его атлетической фигуры сразу бросалась в глаза очень заметная уже тучность Красса.
В то время как Спартак рассматривал резкие и строгие линяя костистого, смуглого, чисто римского лица Красса, его короткую шею, широкие плечи и кривые ноги, возле колен
Красе не мог отделаться от чувства глубокого восхищения, которым он против своей воли был охвачен при виде этого человека.
Первым прервал молчание Спартак — Скажи, Красе, не кажется ли тебе, что эта война затянулась слишком долго?
Римлянин минуту поколебался, потом сказал:
— Затянулась, и очень.
— Тебе не кажется, что мы могли бы положить ей конец? — спросил снова гладиатор.
Желтовато-серые глаза Красса, наполовину прикрытые веками, оживились, метнув луч света, и он сейчас же ответил:
— Но каким образом?
— Заключив мир.
— Мир? — с изумлением воскликнул Красе.
— А почему нет?
— Но.., потому что.., каким образом можно было бы заключите этот мир?
— Клянусь Геркулесом!.. Как заключается всегда мир между двумя воюющими сторонами.
— Да?! — воскликнул Красе с иронической улыбкой. — Как заключают мир с Ганнибалом, с Антиохом, с Митридатом…
— А почему нет? — спросил с тонкой иронией в голосе Спартак.
— Потому что… — отвечал с презрением и в то же время со смущением предводитель римлян, — потому что.., разве вы воюющая сторона?
— Мы — союз многих народов, воюющих против римской тирании.
— Клянусь Марсом Мстителем! — иронически воскликнул Красе, заложив левую руку за золотую перевязь. — А я-то думал, что вы — наглая толпа презренных рабов, взбунтовавшихся против своего законного господина.
— Да, но с одной только поправкой, — ответил спокойно Спартак, — мы не презренные, нет! Мы — рабы вашего несправедливого и незаконного самоуправства, но не презренные. Относительно законности вашего права над нами лучше мы не будем говорить.
— Словом, — сказал Красе, — ты хотел бы заключить мир с Римом, как если бы ты был Ганнибал или Митридат? Какие провинции ты хочешь? Сколько требуешь за военные издержки?
Искра негодования блеснула в глазах Спартака, и кто знает, что ответил бы он Крассу, если бы не спохватился во-время. Приложив левую руку к губам, как бы заткнув себе рот, проведя правой несколько раз по лбу, он ответил:
— Я пришел не спорить с тобой, не оскорблять тебя и не выслушивать твои оскорбления.
— А не кажется тебе оскорбительным для величия римского народа предложение заключить мир с восставшими рабами и гладиаторами? Надобно родиться не на берегах Тибра, чтобы не понять всей оскорбительности подобного предложения. Ты, к твоему несчастью, рожден не римлянином, хотя ты этого заслуживал бы, Спартак — клянусь тебе! — и не можешь оценить в достаточной степени всю тяжесть обиды, которую ты мне нанес.
— А тебе чрезмерная гордость, присущая от рождения латинской расе, не позволяет понять
оскорбление, которое ты наносишь, если не мне и моим товарищам по оружию, то природе и высшим богам, когда ты рассматриваешь все народы на земле, как презренные расы, более подобные животным, чем людям.Снова воцарилось молчание.
После нескольких минут размышления Красе поднял голову и сказал, глядя на Спартака:
— Ты уже обессилен, не способен дальше сопротивляться, ты просишь мира. Хорошо, каковы твои условия?
— У меня шестьдесят тысяч людей, и ты знаешь, и Рим знает, как они сильны и мужественны… В Италии миллионы рабов стонут в ваших цепях и пополняют постоянно солдатами мои легионы. Война продолжается уже три года и будет продолжаться еще десять и сможет стать пламенем, которое спалит Рим. Я устал, но я не обессилен.
— Ты забываешь, что Помпей идет к Самниуму с легионами, которые победили Сертория, и что Лукулл высадится на днях в Брундизиуме во главе легионов, сражавшихся против Митридата.
— Ах, и Лукулл также! — воскликнул Спартак. — Боги! Какую честь оказывает Рим гладиаторам!
И, помолчав минуту, прибавил:
— Но каковы твои условия, если ты соглашаешься на какой-либо мир?
— Ты и сто человек твоих, по твоему выбору, уйдете свободными. Остальные сдадутся безусловно; Сенат решит их судьбу.
— А те… — начал Спартак, но Красе перебил его, продолжая:
— Или же, если ты устал, то уйди от них. Ты получишь свободу, гражданство, чин квестора в ваших войсках. Без твоего мудрого руководства они придут в расстройство и в восемь дней будут совершенно разгромлены.
Пламенем вспыхнуло лицо Спартака. Нахмурив брови, с угрожающим видом он сделал шаг по направлению к Крассу, но, сдержавшись, ответил дрожащим от гнева голосом:
— Бегство?.. Измена?.. Этим условиям я предпочитаю смерть рядом со всеми моими товарищами на поле битвы. И двинувшись к выходу, сказал:
— Прощай, Маркс Красе.
Но дойдя до порога, остановился и, обернувшись к римскому вождю, спросил:
— Я увижу тебя в первой схватке?
— Увидишь.
— Сразишься со мной?
— Сражусь с тобою.
— Прощай, Красе.
— Прощай.
Спартак вышел во двор виллы, вскочил на коня, приказав провожатым следовать за ним, и галопом помчался к лагерю.
Едва достигнув его, он приказал собрать палатки и, перейдя вброд Браданус, двинулся к Петелии; прибыв туда к ночи, он расположился лагерем.
Но на заре его разведчики привели ему римского декуриона, взятого ими в плен. Он ехал к Крассу вестником от Лукулла, войска которого высадились в Брундизиуме.
Для Спартака исчезла всякая надежда на спасение. Единственным выходом был отчаянный бой, если возможно — победа над Крассом; от этого зависела теперь его судьба.
Поэтому он направился обратно к Браданусу и расположился лагерем на расстоянии одной мили от левого берега. В лагере на правом берегу, где он находился днем раньше, стояло теперь войско Красса.
В течение ночи Красе переправил свое войско на левый берег реки и приказал стать лагерем в двух милях от лагеря гладиаторов, Занималась заря, когда четыре римских когорты углубляли ров для своего лагеря. Три когорты гладиаторов, шедшие в лес за дровами, смело напали на них.