Совещание
Шрифт:
Готье-Монвель (перебивая). Александру за эту неделю довелось столько пережить. Визит к умирающему Бенаму совсем выбил его из колеи... Вы должны простить его...
Клодина Ле Галлек. Я его прощаю, но...
Готье-Монвель. Неужели вас не радует, что вы здесь в центре внимания, что у ваших ног — девять мужчин? Почему же вы тогда не требуете, чтобы в жюри было поровну мужчин и женщин — в последнее время только и разговору, что о равенстве полов? Почему бы нам не ввести квоты? В этом году дали премию мужчине, так на следующий год дадим женщине - пусть даже на следующий
Клодина Ле Галлек. Смешно или нет, но Фердинана должна заменить женщина. И даже тогда до равенства будет еще очень далеко.
Готье-Монвель. Вам бы на демонстрацию суфражисток в девятьсот первом году!
Клодина Ле Галлек. Почему бы и нет? Если мы добились права голоса, то это явно не заслуга таких мачо, как вы. Меня вполне устраивает, что я женщина: вы, господа, можете и впредь водить нас в ресторан и платить по счету, можете открывать перед нами дверь и целовать нам руку — я не против. Но я категорически не согласна с тем, что ваш грубый голос, колючая борода и волосатая грудь дают вам право считать нас умственно отсталыми, годными лишь на то, чтобы поддакивать вам, когда вы произносите очередную банальность за столиком кафе. (Достает из сумочки сигару и спички.) Теперь хозяйками этих кафе станем мы, женщины! Итак, возвращаясь к Пьеретте Деланд... (Разрывает бумажный ободок на сигаре и чиркает спичкой.)
Готье-Монвель. Нет-нет, умоляю вас! Только после обеда. Не сейчас. Вы нас насквозь прокурите. И я не почувствую вкус шампанского.
Клодина Ле Галлек. Две затяжки. Только две, не больше. А потом я ее погашу. (Прикуривает.)
Готье-Монвель (отмахиваясь от дыма). Хоть бы пожалели несчастного астматика! (Пауза.) Когда Фейю узнает, что ему утерла нос женщина...
Клодина Ле Галлек. Надо же когда-то начинать. Мужчины утирают нам нос уже двадцать столетий.
Готье-Монвель. Ну, тогда лишние две-три недели ничего не значат. Давайте дождемся более подходящего момента для вашей революции...
Клодина Ле Галлек. Жан-Поль, вы должны дать мне слово. Иначе я не проголосую за "Трудные роды".
Шариу. Если бы я не старался избегать громких слов, дорогая Клодина, то сказал бы, что ваша угроза сильно напоминает шантаж.
Клодина Ле Галлек. А вы и не избегайте!
Готье-Монвель (помолчав). Это будет очень сложно. (Пауза.) Я так далеко зашел, что не знаю, можно ли еще дать задний ход... Я уже обещал Фейю... Ваша сигара...
Клодина Ле Галлек. Сейчас погашу.
Шариу. Что? Ты начал переговоры с Фейю без нашего ведома?
Готье-Монвель. Творчество Фейю представляется мне настолько значимым, что я посчитал своим дoлгoм пополнить наши ряды такой выдающейся фигурой. Вот я и обещал ему... Клодина, умоляю вас, погасите сигару...
Клодина Ле Галлек. Сейчас, сейчас! (Гасит сигару.) Обещания связывают только тех, кому они
даны: вы это знаете лучше меня.Готье-Монвель. Неужели вы хотите сделать из меня клятвопреступника? Не могу себе представить...
Клодина Ле Галлек. Представляйте себе все что угодно... при условии, что место Фердинана займет женщина и что эту женщину будут звать Пьеретта... А Фейю станет первым мучеником, погибшим за равноправие женщин... Пускай дожидается, когда умрет кто-нибудь еще.
Шариу. Долго же ему придется ждать. За исключением Бенаму все члены нашего жюри — я стучу по дереву — совершенно здоровы.
Клодина Ле Галлек. А знаете, кто-то недавно видел Вилькье и сказал мне...
Готье-Монвель. Не стройте себе иллюзий. Вилькье переживет нас всех.
Клодина Ле Галлек. Что ж, тем лучше для него. И тем хуже для Фейю. (После паузы, обращаясь к Готье-Монвелю.) Так вы даете мне слово насчет Пьеретты Деланд?
Готье-Монвель. Но, Клодина...
Клодина Ле Галлек. Вы даете мне слово или нет?
Готье-Монвель. Мне кажется, что...
Клодина Ле Галлек. Вы даете мне... честное слово?
Готье-Монвель. Разве я могу отказаться? Вы просто замечательно умеете... убеждать! Если для вас так важно, чтобы в жюри появилась еще одна женщина, я не стану вам поперек дороги...
Клодина Ле Галлек. Я знала, что вы сочувствуете нашему делу!
Готье-Монвель. Не вашему делу, а вам лично, Клодина, это не одно и то же. А вы даете мне слово — точнее, отдаете ваш голос за "Трудные роды"?
Клодина Ле Галлек. Да!
Готье-Монвель. По рукам? (Поднимает правую руку.)
Клодина Ле Галлек. По рукам! (Ударяют друг друга по рукам.)
Готье-Монвель. И все же давайте соблюдать приличия. У Фейю должно сложиться впечатление, что я защищал его кандидатуру. Кроме того, нам придется повременить с этим делом... из-за траура.
Шариу. Из-за траура! Быстро же вы с ним разобрались. Но учтите, не все случаи рака безнадежны. Бенаму пока не умер. Этот парень еще может устроить нам сюрприз!
Клодина Ле Галлек. Но я думала, это конец, вы сказали, что...
Готье-Монвель. Конец это или не конец, сказать трудно. Каждый день появляются новые лекарства. Вчера или позавчера я прочел в газете, что американцы — или немцы, или швейцарцы — вот-вот изобретут какую-то молекулу, которая совершит подлинную революцию...
В приоткрывшуюся дверь заглядывает Микаэль Фоссер.
Фоссер. Я не слишком опоздал? Если мое присутствие нежелательно, могу уйти...
Шариу. Микаэль, вам надо исправляться. Иначе в один прекрасный день мы обойдемся без вас.
Фоссер. Я уже шесть лет в жюри Констановской премии, и каждый год вы прекрасно обходились без меня. Я тут вроде статиста. Ни один из романов, которые я вам рекомендовал, не привлек вашего благосклонного внимания. Если я поддерживаю чью-то кандидатуру, это верный признак, что она не пройдет.