Совершеннолетние дети
Шрифт:
Дарке с трудом удалось уговорить подругу пойти с ними к Крамолину есть мороженое. Они будут вести себя прилично. Ладно, Орыська? Ладно, а? Конечно, «ладно», что тут говорить, мороженое есть мороженое, и случай полакомиться выпадает далеко не каждый день.
В кондитерской Лидка «аристократически», на немецком, заказывает три большие порции. Орыська еще с минуту следит за Даркой, но, увидев, как благопристойно Дарка слизывает с ложечки розовое мороженое, успокаивается.
Всякий раз, как кто-то проходит мимо их столика, Лидка с Даркой начинают один и тот же разговор со слов: «Когда я была в Париже…», но это только забавляет Орыську.
Поели,
— А что теперь будет? — испуганно спрашивает Орыська.
Но Дарка и не думает впадать в панику.
— Я, верно, потеряла их там, в этой пивнушке, или когда мы летели со ступенек… Другого выхода нет, тебе Орыська придется оставить в залог золотую сережку.
У Орыськи на глазах слезы.
— И надо же было затевать все это, Дарка! Я не могу оставить сережку… Во-первых, ее нельзя снять, во-вторых, это память о крестной… И потом… это ужасно неприлично — закладывать вещи… Так поступают только горькие пьяницы и картежники… Я не могу, Дарка!
— Но мы тоже не можем сидеть здесь до ночи! Орыська, я зову официантку!
Дарка стучит ложечкой по тарелке, и мгновенно перед их столиком вырастает девушка, вся в белом, как медицинская сестра.
— Мы платим. Три большие порции. Сколько?
Орыська хватает Дарку за руку:
— Дарка, я не буду!
— Успокойся! — Дарка высвобождает руку, вынимает из кулака помятые деньги и расплачивается.
— Ты свинья! — не может сдержаться хорошо воспитанная Орыська.
— Нет, Орыська, я только очень-очень счастливая!
Орыська не понимает такого счастья. Она прощается с Лидкой и Даркой, им осталось до дому всего несколько шагов.
— Что мы скажем твоей маме, как объясним, где были до сих пор? — спрашивает Дарка.
Лидка отвечает не задумываясь:
— Не знаешь, что ли? Скажем — на последнем уроке была контрольная. Послушай, — приходит Лидке в голову другое. — Я бы не советовала тебе дружить с Сидор.
— Почему? Что ты имеешь против нее? — удивленно спрашивает пораженная Дарка.
Лидка смеется ехидным смешком.
— Она может оказаться опасной для тебя!
— Что ты говоришь? — не понимает Дарка.
— То, что слышишь! Мне говорили, что Сидор читает запрещенные книжки.
У Дарки нет охоты расспрашивать дальше. Она не хочет портить себе этот прекрасный безоблачный день.
IV
Первый час во вторник — урок румынского языка. Каждый вторник у Орыськи матовый от пудры нос и широкая бархатная лента в волосах. Орыська обожает учителя Мигалаке. На уроках она, как верный пес, смотрит ему в глаза, и каждое изменение в его голосе или на лице отражается в ее покорных глазах, как в зеркале. Дарке она рассказывает, что по ночам ей снится комната и дом, в котором он живет: там красные бархатные стены, а высоко под потолком поют золотые птицы. Дарка не понимает восторженного отношения к учителю и не может скрыть своего возмущения:
— Орыська, я тебя знаю! Передо мной нечего ломаться! Мигалаке интересует тебя как прошлогодний снег. Хочешь иметь «форте бине» («очень хорошо») по-румынски, вот и разыгрываешь перед ним турка.
И тут спокойная, набожная (каждое второе слово у нее «грех») Орыська
распаляется священным гневом, она возмущена.— Как ты можешь так говорить! Как ты можешь так обо мне думать! Да… да… я хочу иметь у него «форте бине», только совсем не затем. Совсем не потому… Я думаю: а вдруг, если буду хорошо учиться, он когда-нибудь заговорит со мной на перемене… А вдруг… Какая счастливая у него мама — она может каждый день видеть его… кормить… смотреть на него, когда он спит…
Тут Дарка замолкает. Она не может судить о делах, в которых не разбирается. Ей непонятна сама возможность увлечься учителем, который намного старше, а главное — ведь он не только не ответит взаимностью на чувства Орыськи, но, вероятно, никогда и не заговорит с ней другим голосом, чем с остальными ученицами.
Мигалаке и в этот вторник приходит за минуту до звонка. Первым делом он сообщает классу новость:
— Профессор Мигулев сегодня вернулся со съезда историков, и у вас следующий урок история…
Дарка уже научилась по отношению класса определять характер учителя, «злой» он или «добрый». Известие о приезде Мигулева класс встретил радостными восклицаниями. Это для Дарки неопровержимый довод, что этот «новый» — хороший человек.
Класс предпочитал его уроки любой замене. А подменяли историка либо сам Мирчук, либо естествовед Порхавка, либо Мигалаке.
Учитель засунул руки в карманы, широко расставил ноги и стал похож на стремянку.
— Конечно, приятно, что домнишоры так рады приезду учителя Мигулева, но я думаю, среди вас найдется хоть одна, которая пожалеет о том, что у нас будет меньше времени для изучения поэм такого замечательного крупного современного поэта, как Тудоряну. Кто помнит стихотворение «Наше сердце из железа»?
Класс молчит.
Мигалаке играет ножичком, привязанным серебряной цепочкой к ремню.
— Мне не хочется верить, что ни одной домнишоре не нравятся его баллады. Я совершенно уверен, что найдутся такие, кто основательно проштудирует их и на уроке перескажет подругам, можно даже по-украински. Например, его стихи: «Мы любим крови вкус соленый». Прекрасная вещь! Неужели домнишоры так равнодушны к поэзии?
Это был одновременно вызов, издевательство и угроза. Сказать правду, сказать, что не могут нравиться стихи поэта, который называет твой народ «стадом русаков покорных» (правда, сама Дарка не читала этого, но эту фразу она слышала еще в Веренчанке от отца; у папы даже губы дрожали от негодования, когда он говорил: «Вот какой поэзией кормят украинскую детвору!»), что наконец, нельзя любить стихи, которых не понимаешь, признаться в этих грехах — значит до конца года не расставаться с двойкой.
— Итак, никому во всем классе не нравятся стихи Тудоряну?
Все еще с улыбкой на губах, но уже побагровев от гнева, Мигалаке делает галантный полуоборот влево и вправо. Его фальшивая улыбка, обнажающая только кончики зубов, страшна, как у мертвеца. Глаза отнюдь не скрывают насмешки и жажды мести.
Дарка, дрожа, прижалась к парте.
«Это ничего… Сейчас кто-нибудь встанет и скажет, что мы плохо понимаем по-румынски… И он так и не узнает, что мы уже слышали про «стадо русаков покорных». А я… новенькая… я могу вовсе не понимать… Я же приехала из села… и он не может подумать обо мне, что я знаю, о «русаках», — успокаивала себя Дарка, продолжая, однако, дрожать. Трепещет весь класс, и ее трепет — лишь движение маленького колесика в общем механизме.