Чтение онлайн

— Не стану ходить вокруг да около, мистер Ференбах. — Кардинал вынул из кармана листок бумаги и прочел то, что до этого выписал: «162 сантиметра? 43 килограмма? Хороший товар всегда поставляют в небольших упаковках, Галахад, а у тебя — как раз такая упаковка, какую я бы очень желал получить».

Реакция Ференбаха его удивила. На лице вместо потрясения — разочарование. Почти печаль.

Кардинал прочел дальше:

— «Я готов даже оплатить доставку груза, если ты любезно переправишь себя ко мне…»

— Где вы это добыли? — Ференбах взял выписку из рук Кардинала и внимательно изучил ее сквозь очки. Уголки рта у него побелели; очки опять съехали, брови сошлись над орлиным носом. Наверное, у себя в классе он бывает грозен.

— Инспектор, это частная корреспонденция,

вы не имеете права. Вы слышали, что такое несанкционированный обыск и захват информации? Между прочим, у нас в стране имеется конституция.

— «Галахад» мертв, мистер Ференбах.

— Мертв, — повторил он так, словно Кардинал был учеником, без спросу давшим неверный ответ. — Как он может быть мертв? — На верхней губе у него выступили бисеринки пота.

— Просто расскажите о вашей с ним встрече.

Ференбах скрестил руки на груди; при этом четко обозначились мускулы. Не стоит его сердить, подумалось Кардиналу, в гневе этот субъект опасен.

— Слушайте, я не знал, что он ребенок. Он меня уверял, что ему двадцать один год. Пойдемте, я вам покажу, письма хранятся на диске. Не верится, что он умер. Господи! — Ладонь взлетела ко рту — жест в высшей степени женственный для человека столь богатырского сложения. — Но это не его нашли в том доме? Там был…

— Почему вы так решили, мистер Ференбах?

— Видите ли, в газете сообщили, что мальчик был не из нашего города. И он уже был мертв не меньше двух… не знаю… Уже по тому, как вы спросили, я понял…

Ничто в нем не выдавало виновности, но Кардинал понимал, что человеком, убившим Тодда Карри и Кэти Пайн, может оказаться любой. Преступник планировал убийства и записал на пленку по меньшей мере одно из них. Это говорит о хорошем самоконтроле. В психологическом портрете отмечалось, что убийца, скорее всего, имеет постоянную работу и, вероятно, предпочел бы профессию, позволяющую ему проводить время с детьми.

— Послушайте, детектив Кардинал. Я школьный учитель, Алгонкин-Бей — городок небольшой. Если это выплывет наружу, мне конец.

— Если что выплывет наружу? — вмешалась Делорм. — Что выплывет наружу, мистер Ференбах?

— То, что я гей. Я хочу сказать… это расследование уже перестало быть только местным. Теперь даже «Торонто стар» пишет о Виндиго. А тут мои письма… как это будет выглядеть по четвертому каналу? Поймите, с точки зрения гея имейл — безопасный секс. Это гораздо предпочтительнее, чем обходить бары или…

— Но вы не собирались ограничиваться имейлом, — настаивала Делорм. — Вы договаривались о том, чтобы Тодд приехал сюда. Чтобы он пожил у вас.

— Вы знаете, какие были мои первые слова, когда этот мальчик появился у меня на пороге? «О нет». Богом клянусь. Я видел, как он стоит там, этот недомерок, и я ему сказал: «О нет. Не годится. Никогда. Тебе слишком мало лет. Тебе нельзя здесь оставаться».

Накануне вечером Кардинал звонил Келли. Ее не было, и он отправил соседок на поиски. В итоге они вытащили ее из студии, где она, несмотря на поздний час, работала. Ее отзыв о Ференбахе был таким: «Джек Ференбах — великолепный учитель, папа. Он погружает тебя в материал, вынуждает размышлять об истории. Да, он тебя заставляет зубрить даты и цифры, но при этом ты еще и задумаешься о причинах и следствиях. Энтузиазм в нем так и бурлит, но при этом он не набивается тебе в приятели, понимаешь? Если ты пытаешься перейти грань — он сразу как-то отчуждается». В ответ на замечание Кардинала о том, что этот человек — гомосексуалист, Келли ответила: «Все, кто учится в алгонкинской школе, знают, что мистер Ференбах — голубой, и всем на это плевать. Ты же знаешь, если б он дал повод, его бы не пощадили. Но он никогда не давал повода. Он не из тех, над кем издеваются ученики». Короче говоря, Джек Ференбах был одним из трех лучших учителей в жизни Келли, при том что историю она не любила.

Но Кардинал не собирался сообщать об этом единственному подозреваемому.

— Вы же отдаете себе отчет, мистер Ференбах, что, прочитав то, что мы прочли, трудновато

поверить, что вы действительно решили дать мальчику от ворот поворот. Вы вдруг решили повести себя корректно?

— Мне все равно, чему вы там поверите! Вы слишком много на себя берете! — Рука снова взмыла вверх, на секунду прикрыв рот. Потом он сказал: — Я не хотел… Я просто расстроен. Конечно же, ваше мнение для меня очень важно. Я приглашал Тодда приехать ко мне. Мне было неуютно. Я угостил его ужином, и, откровенно говоря, беседа между нами не задалась. Не знаю, как у вас, но у меня весьма скудные сведения о творчестве Папаши Пуффа. Насколько я понимаю, пределом мечтаний у мальчика было стать диджеем и зарабатывать на жизнь, царапая пластинки [21] . Так или иначе, он держал себя не очень-то дружелюбно после того, как я сказал ему, что на ночь он остаться у меня не может. Нет уж, извините. Незнакомый парнишка шестнадцати лет? В квартире гомосексуалиста? Школьного учителя? Я не сумасшедший. Я высадил его у «Берега», у него было достаточно денег на ночлег, обратный билет на автобус и завтрак. Почему вы на меня так смотрите? Я вам покажу его письмо.

У Ференбаха ушло минуты две на то, чтобы загрузить компьютер и открыть свой почтовый ящик.

— Вот. Смотрите. Это совсем раннее, наш второй обмен посланиями. Я пишу ему: «Расскажи о себе. Чем ты занимаешься? Сколько тебе лет?» — Строчки на экране заскользили вверх. — А вот что он ответил.

Делорм наклонилась за его спиной и прочла:

— «Мне двадцать один, и у меня причиндал, как у быка, что еще тебе нужно про меня знать, Джейкоб?»

— И мне никогда не приходило в голову, что он моложе, чем говорит. Видите ли, обычно люди в Сети лгут о своем возрасте в противоположную сторону. Я сам часто был не прочь скостить себе несколько лет. Так или иначе, поначалу он очень раскованно говорил о сексе, но потом, когда он стал искать предлог уклониться от встречи, я понял, что в своей сексуальной ориентации он не уверен. Тогда наши отношения стали больше напоминать дружбу. Я не хотел торопить события и, полагаю, стал в каком-то смысле его наставником.

Делорм возразила:

— Прошу прощения, но ваша переписка не производит впечатления интеллектуальной.

— Интеллектуальной — нет. Но это не значит, что мы не говорили об умном. Видите ли, сейчас, возможно, и более либеральные порядки, чем во времена моего детства, но наша сексуальная ориентация по-прежнему рассматривается большинством как отклонение, что невероятно осложняет самоидентификацию и делает самоанализ тяжелейшей психологической задачей. Если вы посмотрите беспристрастно, то увидите, что наш обмен посланиями после первых пяти-шести сообщений становится гораздо менее сексуально раскованным.

Он вывел на экран пару следующих посланий. Его слова подтвердились: собеседники постепенно переходили от затяжных, почти до живописности подробных фантазий к сосредоточенному обсуждению сексуальности как таковой. Письма Ференбаха, как он и говорил, были письмами наставника и адресованы тому, кто оказался перед лицом врага, с которым сам учитель уже давно боролся и которого победил.

Ближе к концу — детальное обсуждение новой темы: как «Галахаду» добраться из Торонто в Алгонкин-Бей — на автобусе или на поезде, и как доставить ему деньги.

«Выезжаю завтра утром в 11.45. Должен быть в Алгонкин-Бей к 4.00. До скорого!» Дата — двадцатое декабря. И после этого — ничего.

— Вы не встречали его на автовокзале?

— Нет, до этого я уже отправил ему деньги не только на автобус, но и на такси. К тому времени я начал опасаться, что он моложе, чем утверждает. Разумеется, я не хотел, чтобы меня видели в обществе малолетнего.

— Вы чрезвычайно осторожны, мистер Ференбах, — отметила Делорм. — Некоторые сказали бы, что вы подозрительно осторожны.