Чтение онлайн

Тот день, когда Аким ввалился в землянку с раненной Юной, никто из них забыть не смог. Перед тем, как отпустить мужа за помощью к сестре – Рол слыл хорошим врачевателем, а Милла могла побыть на пару дней посиделкой – Юна притянула его к себе слабой рукой и попросила поцеловать на прощание. Видимо, она предчувствовала свою скоропостижную кончину и хотела сказать своё последнее «я люблю тебя».

Тяжелее всего было смотреть Вете в глаза. Малышка не понимала, куда делась мама. «Усла?» – спрашивала она, тыча в дверь. Удобная ложь – согласиться, что да, ушла. И продолжать её днями, неделями и месяцами обманывать, малодушно придумывая новые отговорки на постоянные вопросы (а когда придёт, а почему никто не идёт её искать, а куда она так далеко ушла?). «Мама не придёт. Мама умерла, её больше нет», – чудовищный ответ двухлетнему ребёнку, который ввергнет его в больший шок, нежели девочку-подростка.

Точно

так же, как и этот медвежонок с другого бока туши, Кира с Ветой жались к отцу, вместе оплакивая своё горе и утешая друг друга. На пологом склоне холма, по соседству со Стрижиной горой, Аким похоронил любовь своей жизни. Под кустом вереса, где они своей первой весной сидели на отдыхе, любуясь величественным видом горы перед ними, и Юна сказала: «Здесь я хочу навеки остаться, в этом месте. Здесь жить и расти наших детей под ласточкиными гнёздами». Там они и занялись над воплощением этой мечты в жизнь, которая родилась девять месяцев спустя. Там Юна и осталась, как хотела: навеки. Каждый раз, когда проходили мимо – а как Аким, так позже и Кира намеренно сворачивали туда «по пути» – они на месте захоронения оставляли свои дары: лесные цветы – весной и летом, жёлто-красные кленовые листья – осенью, срезанную веточку хвои – зимой. Присаживались и рассказывали, что лежало на сердце. Как идут дела, как растут детки. Так, словно Юна была вместе с ними и слушала. Чтили память. Благодарили за всё, что дарила им при жизни. Только по кучке иссушенных листьев и цветов могилу можно было заметить, ничем иным она от других мест особо не отличалась: такая же груда камней и булыг, каких в здешних лесах не счесть.

Глупая смерть: подскользнуться, угодить ногой в заснеженную расщелину и упасть так неловко, что результатом окажется не просто вывих или ушиб, а открытый перелом. Это было полбеды, сама беда пришла с последовавшим воспалением, которое не удалось побороть. Ещё глупее была смерть случайно угодить в лапы медведицы после того, как на тебя напал отряд разбойников и ты от них успешно отбился. Жаль, что к Акиму никто не будет приходить и складывать цветы на кучку истлевших костей, в которой будет уже не понять – чьи человеческие, а чьи медвежьи. Дай бог, если вообще кто-то из потомков сможет вернуться в родные леса свободным человеком без опасений попасть в руки разбойников.

Последняя мысль в затухающем сознании, направленная самому близкому человеку, который остался в прощальном кругу:

«Юна, прости, я не уследил за нашим сокровищем…»

Лёгкий порыв ветра подхватил имя, соскользнувшее шёпотом с губ умирающего, и разнёс его по всему лесу. Услышьте звери и запомните его! Если вы увидите одинокую девочку в лесу, то будете знать, как её зовут.

Не троньте её!

Это добыча Лунного зверя.

К Бурной вышли в полдень. Ночь скоротали в лесу, не доходя до Сходки. На подходе к деревне отряд южан разделился: половина осталась охранять трёх пленных, другая ушла в разведку. Отсутствовали долго – южане осторожничали, боясь нарваться на неприятельские силы, которые могли прийти по зову помощи на выручку. Видимо, никому не удалось убежать и известить их о случившемся. Южане выглядели довольными (как мы вас перехитрили, а?), но всё-равно опасались. Дорога назад казалась им мучительно долгой, так как пленные не могли быстро идти и регулярно приходилось останавливаться на привалы.

Стоя перед мостом над бушующей рекой, Милла прощалась с прежней жизнью. По пути к Бурной их никто не попытался отбить назад, как бы они на это ни надеялись. Для этого было два объяснения. Первое: если Аким смог отыскать Вету и не попал вместе с ней в плен, то он несомненно увёл её в крепость. Не застав своих родных там, он должен был понять, что с ними приключилась беда, и тогда, оставив Вету в надёжных руках (таких было много), он уже давно бросился назад на поиски пропавших. Возможно, он сейчас где-то рыщет по лесу, выслеживая их. Второе: возможно, он уже на том берегу. Вместе с Ветой. Скоро они об этом узнают.

Какая нелепость: удачно скрыться при нападении врагов на деревню, а потом на полдороге к крепости попасть им в руки. И это после продолжительного преследования, во время которого им удавалось с боем сдерживать натиск. Аким в паре с Кирой слаженно действовали – сказывалась сноровка двух охотников, которые не раз вместе ходили на крупных зверей, – заставляя неприятеля всё время прятаться за деревьями. Оба превосходно стреляли как из винтовки, так и из лука на относительно дальние расстояния. Рол не мог с ними в этом соревноваться, но на более близкой дистанции тоже на давал врагам подходить. Пока всё не

пошло наперекосяк. И вот они опять оказались там, куда их с самого начала хотели увести. Очевидно, южане поняли, что если не пойдут в решительную атаку, то упустят добычу и потом им самим придётся уходить от преследования подоспевшей подмоги из крепости. Если Милла верно оценила ситуацию во время второй травли – а там южане не стали медлить и сразу взяли их в клещи, заставив отступать в обратном направлении, – то Дарий именно с этой целью пустился в бегство. Недостойный взрослого мужчины поступок – бросить женщин на растерзание, в том числе девушку, с которой у него определённо что-то невероятно романтическое приключилось в предыдущие дни (Кира не признавалась, но Милла поняла это по косвенным признакам). С другой стороны это была единственная надежда, ибо больше никто из них не мог с такой молодой прытью мчаться через лес, неуклонно отрываясь от преследователей. Кто знает – может Дарий решил по примеру убежавшей Веты перетянуть на себя силы противника и дать своим людям возможность вырваться из окружения, использовав этот момент? Не вышло. Южане не купились на приманку. Не такая она, видимо, ценная была в их глазах. Те трое, что побежали следом, через сто шагов махнули рукой и развернулись. Бог с ним, время будет ему судья и вынесет свой приговор – правильно он поступил или неправильно.

Пока двое южан переговаривались с дозорными на другом берегу, Милла оглядывала лес глазами, полными отчаяния. Её единственным утешением было то, что оставшиеся с ней дорогие сердцу люди благополучно (относительно – нужно добавить) перенесли дорогу. Рол стоял, опираясь спиной об ствол дерева и прижимая руку к раненому плечу, и мутными глазами смотрел вперёд, за реку. Кира сидела возле соседнего дерева с закрытыми глазами и сдавленно дышала. Её опять с утра мутило. Она почти ничего на завтрак не ела, подкрепившись кусочком мяса, через силу в себя впихнутым.

Малыш в чреве Миллы не буянил – чувствовал, наверное, что матери и без его концертов нелегко. Ещё одна нелепая ирония: когда они уходили в крепость, Милла была самым слабым звеном, а когда их вели связанными назад, наоборот – она оказалась самой выносливой. Логично: её не избивали, как Рола. На нём южане, видимо, решили выместить свою злобу за оказанное яростное сопротивление. Когда их схватили, почти каждый счёл своим долгом приложиться хотя бы раз к нему кулаком. То, что он был ранен, их не смущало. Сдохнет, мол, и поделом! Не сдох. Вероятно, южанам за пленных платили какие-то премиальные, раз его не стали прибивать. Даже не подталкивали, хотя он влачился всю дорогу, и кормили наравне с женщинами (кто их знает – может таким образом дополнительно издевались: лучшего, дескать, не заслуживаешь?).

Переговорив с дозорными, двое южан махнули издалека рукой своим товарищам, чтобы они переходили. Те в свою очередь махнули им – чтобы шли к ним назад, помогать. Дозорные остались на другом берегу у своего костра. Встав, они с любопытством смотрели, как десятеро переводят пленных через мост. Их, очевидно, забавляла такая чрезмерная опека – всего-то трое голов, не сотня с гаком, как пару дней назад! На своём языке они громко подшучивали, что не особо нравилось проводникам. Те же не стали огрызаться и только пробурчали между собой что-то, только им понятное. Из всех разговоров Милла не поняла ни единого слова. Этот язык был для неё совершенно чужд. Всё, что она поняла – что её будут переводить первой. Те парни, которые вели их назад, уже давно поняли, что она относится к самой безобидной категории людей, от которых, соответственно, и хлопот меньше. В какой-то степени Миллу за это, наверное, даже уважали – ведь она ухаживала сразу за двумя, будучи сама в затруднительном положении. Другого объяснения, почему по отношению к ней не применили насилия (связывание и принудительное конвоирование не в счёт) у неё не было. Даже не ощупали как следует по очереди (на предмет оружия, естественно), чего следовало ожидать.

С Кирой это попытались сделать, но только один раз. Если в глазах южан Милла выглядела безобидным цыплёнком, то Кира, наверное – тигрицей. По-другому её описать было трудно. Она бросалась на каждого, кто оказывался рядом, била, топтала и кусала, как могла. При чём делала это совершенно непредсказуемо, без криков и воплей. В одно мгновение могла выглядеть спокойной, уставшей, сонной, больной – всё из этого было, и не наигранно, южане в этом не сомневались, – а в следующее могла уже душить кого-то, рискнувшего подойти слишком близко. После первого, кого она едва не придушила – пятерым сообща удалось оторвать её, пересилив (кому-то при этом тоже досталось по больным местам на лице и других частях тела), – ей связали руки за спиной, а потом и вовсе обмотали тело. Для надёжности.