Соло для рыбы
Шрифт:
Берег рядом, за узкой полосой моря. Над его песчаным телом поднимается марево полдня. Даже отсюда, с нескольких метров видны раковины, обточенные куски стекла и редкая галька. Жарко смотреть. Вода чиста и прозрачна, как призрачна. На глубине проплывает рыба. Беззвучность её движения сопровождается воображаемым хором каких–то древних сакральных песнопений. Пространство наполняется звуками и обретает не только море и берег. Появляется небо, подчёркнутое крыльями чаек и альбатросов. Достаточно даже неба, чтобы потерять границы. Глубина становится спасением от суеты, на мгновение, чтобы опомниться и принять мир без границ. Может быть, раствориться, раскрыться настежь и вырваться из сетей понятий и названий. У меня было имя. Кто я? Зачем мне это знать, чем это поможет? Для чего мне нужна помощь? Господи!? Это не моё имя, похожее на выдох волны на песок – это мой зов в неведомое. Слово, принесённое с берега горячими руками спасителя. В глубь! Плыть
Первой мыслью было не открывать глаза, не отвечать, потому что ничего хорошего в этом звонке не могло быть. Я чувствовала какую-то гадость. Но руки бывают предателями, они поднесли к уху, виновато дрожащую трубку:
– Ало?
– Машка, не сердись, но иностранцев придётся отложить.
– Отложить? Куда? – Я не сразу поняла, о чём ворковал шеф.
– То есть: куда? Они что, у тебя?
Реальность медленно начала трясти мои озябшие от насильственного пробуждения плечи.
– Окстись, начальник! Нет у меня никого и быть не может.
– Да? Жаль, конечно. То есть, жаль, что быть не может. Ты ещё подумай над ответом. Потом. Завтра. А вот сегодня придётся съездить вместо Натальи Павловны нашей незабвенной. У неё, понимаешь, подготовка к свадьбе дочери. Короче, я вчера тебя беспокоить не стал. Всё равно тема тебе известная.
– Что? Опять Распутин?
– Да, нет. Петродворец. Ну, через полтора часа у Думы. Вечером будешь дома, а завтра дам выходной. Договорились.
– А если нет? – мой вопрос был задан удовлетворённым гудкам.
Я почувствовала себя проституткой в борделе, которая не имеет права даже выбрать себе клиента. Чёрт! С момента моего крещения это слово просто преследует меня. Я швырнула смятые простыни в угол. Испуганный пододеяльник попытался зацепиться за подлокотник дивана, и я рванула его так, что он погиб посредством разрыва. Не буду реанимировать. Всё к чёр… Нет, достало, осто…! Ну, и чего я, собственно взбесилась? Чего я, собственно ждала? Кажется, я мечтала, что никакие принцы датские не будут меня донимать. Вероятно, добрая фея уловила мои желания. Эх, прав был шарманщик. Ну, что? Нет никого, кроме меня, в нашем агентстве, что ли? Потом я подумала, что артмены, вдоволь натешившись вчера моим бредом, решили, что незачем им больше терять своё драгоценное режиссерско-продюсерское время, о чём и известили моё начальство, ну, а шеф уже поделикатничал. И эта мысль показалась мне очень даже правдоподобной, и стало горько и стыдно. Я даже перестала беситься, а просто медленно подошла к холодильнику, достала блюдо селёдки под шубой и в первый момент хотела выкинуть его в ведро, но потом вспомнила глаза отца Григория и… наш ужин. Взяла столовую ложку и погрузила её в податливо мягкое чрево блюда. Я ела эту селёдку, почти не чувствуя её вкуса. Я очень старалась ни о чём не думать. Просто нужно привыкнуть. Привыкнуть к своей прежней жизни, в которой я и мои фантазии находятся в разных мирах. Я творец-изгнанник, создающий мир, в котором не имею права жить. Такой своеобразный Моисей, вечно умирающий в пустыне на границе земли обетованной. Мне понравились мои очень «скромные» рассуждения на свой счёт. Самооценка на высшем уровне даже подняла несколько настроение. Осталось только смириться с необходимостью выйти из дома, не распугав при этом окружающих. Я взглянула в зеркало. Ничего особенного. Ну, ничего. Обычное скучное лицо стареющей интеллигентки со следами печали и недорогой косметики. Печаль оставим, – ей нет цены, а косметику пора сменить.
Всё обыденно: мелкий дождь, усреднивший температуру воздуха до плюс двадцати, Невский, подставивший небу своё многократно асфальтированное брюхо снулой рыбы, небо без глубины и желания полёта, раздражение вечно опаздывающих прохожих и добровольно во всём виновный, не приходящий вовремя муниципальный транспорт. Мир, созданный не мной. Или мной. Эта мысль больно шевельнулась в голове с намерением устроиться по удобней. Всё знакомо, всё было. Утихшая заводь, отрезанная от моря лагуна с застоявшейся гнилой водой. Вот тогда-то мы и
обрели, кто ноги, кто крылья, когда потеряли надежду. Когда? Когда я её потеряла? Я знала, что мне предстоит день шизофреника, анестезированный воспоминаниями.Кое-как я провела требуемую экскурсию. То есть я старалась всё рассказывать правильно, даже с поэтическим подкрашиванием необходимой информации. Но я не помню лиц тех, кто задавал вопросы и кому я отвечала.
Я отработала на совесть, и это было самым противным, потому что я снова почувствовала себя проституткой, не получающей удовольствия. Забрав в конторе положенное вознаграждение, я поспешила удалиться, чтобы не встретиться с шефом и больше никому не испортить сегодня настроение. Мне необходимо было снова перерыть комод прошлой жизни, разложить там всё по полочкам и выбросить, наконец, ненужное, что уже не пригодиться, и найти что–то ценное, о чём я забыла, заставила себя забыть. И вот оно мне может понадобиться, а я даже не помню, что это.
«Чижик Пыжик» ждёт и готовит коктейли.
Столик был, конечно, свободен. Ещё бы. Это только доказывало принадлежность данного мира. Я представила себе Творца всемогущего, отпускающего в новорожденное тело, то есть в материальный мир, душу. Приподняв брови и стараясь говорить медленно и доходчиво, он изрекает:
– Вот тебе некий шаблон, дочь моя, все получают одинаковый, можешь не проверять. Что сделаешь, то и будет твоё.
А мы не верим. Мы проверяем. Вторгаемся в чужие миры, ломаем их, убеждаемся в правоте Господней, жалеем тех, кто не выдержал наших агрессий и завидуем тем, кто приумножил и приукрасил. А потом возвращаемся к себе, а там погром.
Я решилась на мгновение поверить в то, что отец Григорий и потом датчане появились в моём утихающем омуте не просто так, как агонистическая галлюцинация. Я возомнила, что смогла чуть-чуть преодолеть раскисшую грязь обыденности, и что у меня появился шанс добраться до моря. Но я возможно, ошиблась. Распутина я ждала. Я, действительно всю жизнь ждала этой встречи, потому что она была мне обещана человеком, не успевшим меня обмануть. А к принцам я не была готова. Я сама отпугнула их. Ну и чей это, спрашивается мир? И опять было горько стыдно. Ведь я обещала, что справлюсь.
Бокал с «Карибским рассветом» темнел в моей ладони и слегка дрожал. Не хотелось разбавлять это прохладное слабоалкогольное чудо тепловатой солью, и я отвернулась. И удалось сдержаться. «Пора оставить это. Не забыть, просто оставить. Смириться. Ты всю жизнь пытаешься хранить верность там, где это не нужно» – говорила во мне моя единственная подруга.
У кого не было первой школьной любви? У меня не было. Одноклассники мне казались детьми, более старшие ребята не замечали. И я влюблялась в литературных героев: начиная капитаном Бладом и заканчивая реальными персонажами Ирвинга Стоуна. По мере взросления в моей голове сформировался образ моего возможного… друга, и поэтому я была хорошо подготовлена к незапланированной, разумеется, встрече на выставке. Он «чуть вошёл, я вмиг узнала». Полгода я бегала к нему в мастерскую. Он был терпелив и снисходителен. Я часами могла рассматривать альбомы, которые ему привозили из-за границы, и его удивляла моя тяга к современному искусству. Постепенно стало понятно, что нам было о чём говорить и о чём молчать. И у нас появилась игра на следующие полгода, а мы решили на всю жизнь: я тихо рассказывала какую-нибудь историю, которую сочиняла на ходу, и, если она заинтересовывала его, он начинал рисовать. Так появились две мои любимые картины: «Сон латимерии» – океан, рождающий мысль. И другая – она называлась «Глаза старца». Это совершенно сумасшедшее полотно размером метр на два, на котором были изображены треснувшие песочные часы, внутри которых обрушиваются дома, церкви, люди. Всё превращается в песок, изменяющий свой цвет от черного к голубому. Он хотел подарить их мне. Но сначала они должны были оказаться на выставке.
Мы готовились всей компанией. Это казалось праздником, каким–то прорывом, событием века. Выставка современного искусства в СССР. Работы художников абстракционистов, мирные, лишённые политической подоплёки, кому они могли навредить? И кому они были нужны? Никто и не поверил, когда сказали, что выставку запретили. Никто и не прекратил работу.
Никто и не поверил… И я не поверила… Даже когда появились милиционеры, а потом солдаты… Даже когда «сон латимерии» хрустнул под колёсами бульдозера, как высохшие рыбьи кости, а «Глаза старца» долго волочились по земле, зацепившись рамой за какой–то крюк, глядя с отрешенной надеждой в небо…
Я поверила только последним словам: «Ты ещё встретишь его. Ты обязательно встретишь его. И обещай мне, что ты справишься».
От меня требовалось, чтобы я забыла вой разбушевавшихся бульдозеров, вопли милицейских сирен и скорой помощи, окрики солдат, шёпот, умирающего на моих руках, моего любимого, случайно сбитого какой–то тёмной машиной и собственный крик «Не уходи! Я всё равно буду искать тебя!», когда он замолчал. Я долго после этого слышала только его шёпот в тишине и свой крик.