Чтение онлайн

Бродяга замолчал, придавленный стыдом.

Маринга встала. Подошла к нему. Положила обе ладони ему на грудь.

— Ну и что? — спросила она участливо. — Значит, ты сам построишь этот дом на побережье. Обязательно построишь, ты сумеешь. И твои дети не будут бояться шума ветра, потому что будут точно знать: это надежный, прочный дом.

Ну как тут было не поцеловать эту чудесную девушку?

Челивис и поцеловал.

Эту темную, невысокую, скорбно ссутулившуюся фигуру среди развалившихся домов мертвой деревни Дождик увидел издали. На миг сердце кольнул

Если бы пасечник не обернулся, Дождик ушел бы потихоньку, чтобы не нарушать печальное одиночество старого человека. Но уходить было поздно. Дождик подошел ближе, глянул в раздраженные, замкнувшиеся глаза — и вместо приветственных слов бухнул со всей прямотой доброго сердца:

— Не изводи себя, господин мой! Ты же не хотел дурного!

— Ты о чем? — сухо поинтересовался пасечник.

— О речке. Мне госпожа Тагизарна рассказала…

— Вот как…

Оба помолчали. Затем пасечник негромко промолвил:

— Как же «не виноват»? Мой длинный язык… мое предательство…

Дождик не находил слов, чтобы утешить старика. Ведь он сам, слушая рассказ реки, пережил то, что творилось в душе молодого козопаса. И готов был поклясться, что не было в этой душе ни предательства, ни зла.

— Я ушел тогда из родных краев, — глухо сказал старик. — Думал — забуду… как бы не так! Под старость обратно притащился. Для меня теперь важнее всего на свете — что могу изредка сидеть здесь, на берегу, разделять боль Безымянки. Водяницу не вернуть. Но река… я бы что угодно отдал, лишь бы ей помочь.

— И я!.. — вырвалось у Дождика.

— Тебе-то что до ее боли? — не понял Авипреш.

И Дождик с облегчением понял, что может открыть свое сердце. Может рассказать о своей недоброй судьбе так же искренне, как рассказывал славной девчушке Айки.

История Дождика еще не была закончена, когда рука старика легла на плечо юноши. Было в этом жесте желание защитить, помочь… но как? Много повидавший в жизни Авипреш этого не знал.

— Чтоб Серая Старуха в тине утопила всех скряг, которым для нищей братии жаль корочки хлебца да уголка для ночлега! Чтоб у таких поганцев зубы повываливались, волосы повыпадали, кости скрючились, мясо слезло… чтоб от них козлом воняло! Чтоб их наизнанку да в узел, чтоб им ни дня, ни ночи!.. Неужто и в этом замке старую женщину на мороз вышвырнут, как везде вышвыривают?..

Часовой, стоящий у замковых ворот, усмехнулся. Не мог он себе представить, чтоб бабку Гульду откуда-то вышвырнули на мороз!

Вон, ковыляет, бочка старая! Согнулась вдвое, на посох опирается… сдает с годами, ведьма, сдает, даже с нею время не шутит! Капюшон опущен на лицо, но и не нужно лица видеть, чтобы признать эту двуногую чуму. Хватит и голоса…

Старая нищенка протопала по опущенному подъемному мосту. Уверенно, не задержавшись возле часового, прошла во двор замка.

Вообще-то властитель нищих не привечал. Велел гнать их в Замковую деревню. Но загородить дорогу бабке Гульде — таких дураков в здешних краях не водилось. Говорят, хозяйка на нее как-то псов натравила, так даже псы старуху укусить не посмели. А хозяйка — где она теперь? Исчезла! То-то!

Навстречу незваной гостье уже две служаночки бегут:

— Пойдем,

— Пошли вам Безликие женихов хороших, — чуть подобрел голос нищенки. — Поем я, внученьки, потом, а сейчас бы мне какой закуток найти, чтоб выспаться малость.

— Погода портится, — сказал Кринаш, с тревогой глядя на сгустившиеся над постоялым двором тучи, на снежные столбы, что завиваются вдоль дороги. — Аккурат на нас снегопад обрушится, как будто Хозяйка Зла его из подола вытряхнет.

— А постояльцы наши по лесу бродят, — вздохнула Дагерта.

— А там кто-то бредет! — радостно пискнула Недотепка. И тут же огорчилась: — Ой, не они…

Кринаш поспешно сошел с крыльца и подошел к распахнутой калитке. Но не сделал ни шагу навстречу спотыкающемуся на ходу, явно измученному усталостью человеку. Не окликнул, не пригласил войти во двор. Молча ждал — сможет ли гость перешагнуть тонкую золотистую черту, по кругу обегающую постоялый двор.

Места здесь недобрые, нежить может и человечий облик принять…

Незнакомец перешагнул колдовскую охранную черту, даже не заметив ее.

— Это «Посох чародея»? — выдохнул он.

Кринаш помедлил, глядя в осунувшееся, землистое, обросшее бородой лицо.

— Да, «Посох», — сказал он наконец.

— Я сюда и шел. Правду ли говорят, хозяин, что твой двор заговорен от злого колдовства? Которое… — Гость зашелся в кашле, но совладал с приступом и закончил фразу: — Которое человеку на пагубу?

— Может, и не от всякого, но заговорен, — подтвердил Кринаш.

— Хвала Безликим, дошел я… Не смотри так, хозяин, я не лиходей. Скупщик пушнины я, из Уртхавена бреду. Остался без мехов, но ты не думай, хозяин, деньги есть, задаром на постой не прошусь!

Он сорвал с пояса кожаный кошель и протянул Кринашу: мол, все бери!

Кринаш взял кошель, но не развязал и не заглянул внутрь. Не понравился ему жест, которым гость сунул ему все свое дорожное достояние. То ли деньги ему легко достались (не с мертвеца ли снял?), то ли попал незнакомец в большую беду, рад и не таким богатством откупиться.

Пожалуй, вернее второе: страх залег в покрасневших от усталости глазах путника!

Но ведь не выгонишь человека в лес, в надвигающийся буран только за то, что он устал с дороги и готов платить не скупясь…

— Заходи, добрый человек, будь моим гостем. Сейчас моя жена соберет тебе поесть. За деньги не беспокойся, лишку не возьмем.

— Поесть, да? — оживился гость. — Хорошо бы похлебки горячей, я уж и забыл, когда ел по-людски. И отвару ромашки… или смородины… тоже горячего, чтоб до нутра прогреться… Только сперва поспать бы, а то меня над миской сморит. Я сплю недолго, привык так в пути.

— Лиса! — вскинула Маринга ладони к груди. — Настоящая лиса! Даже мордочка остренькая!

— И в ошейнике! — осипнув от волнения, вторил ей Челивис.

Когда искатели сокровища выбрались из сквозной пещеры через «оконце», то обнаружили, что высившаяся впереди скала, которая с дороги (и, наверное, с реки, со льда) выглядела бесформенной грудой камня, отсюда смотрелась настоящей лисой, лежащей над обрывом. А шею этой лисы пересекала широкая полоса темного гранита.