Чтение онлайн

С новыми аманатами Пущин связывал расчеты на богатый выкуп: ведь это была кочевая знать — лучшие и средние улусные люди [12] и даже три улусных князца. Сотни черных улусных людей гнули на князцов спину; на вольных предгорных выпасах паслись бесчисленные княжьи табуны. Татарские предгорные сеоки в долинах Кондомы, Мундыбаша, Мрассу платили князцам албан [13] . А сами они были вассалами сильных мира сего — джунгарских тайшей и монгольского Алтын-хана и отдавали львиную долю албана им.

Сотник переводил взгляд с обносившихся казачьих однорядок на халаты князцов, шитые из добротного джунгарского сукна, теплые, из дымленных овчин, тулупы степняков, прикидывал: «Выкуп надобно имать мягкой рухлядью. А уж на соболя опосля любую лопоть сторговать можно. Опричь соболя, можно, конечно, тоже и смушки принять: каптуры [14] из них вельми хороши, да и душегреи добрые. Хоз [15] бы ишшо с них стребовать на сапоги да замши на рукавицы»…

Растаяла, как дым, отступила, ушла опасность; пришли ей на смену мысли о выкупе — успокаивающие, дремотные. Голова сотника тяжело повалилась на плечо Деки, полулежавшего в санях, и он провалился в глубокий, тяжелый сон.

После пущинского похода в Кузнецы, закончившегося победой казаков над пятитысячной ордой, кузнецкие люди почувствовали невольное уважение к отважным русинам. Поняли татары, что кочевники — весьма слабая защита от русских ясатчиков. Небольшой отряд Пущина развеял в прах легенду о непобедимости степной летучей конницы. Многие паштыки стали искать поддержку русских воевод и были приведены к шерти на верность государю Василию Иоанновичу. Первым шертовал русским абинский паштык Базаяк.

Еще за восемь лет до похода Ивана Пущина несколько томских казаков пытались собрать с кузнецких людей ясак, и абинцы едва их не убили. Только вмешательство Базаяка спасло служилых от расправы.

Два года спустя казаки ходили в Кузнецы снова и так же неудачно. Несколько худых соболей венчали этот тяжелый поход.

Каждое хожденье в Кузнецы было предприятием трудным и рисковым. Природа, не менее жестокая, чем поющие стрелы кыргызов, казалось, была в союзе с разбойными князцами. Еще в челобитной царю Василию Иоанновичу томские воеводы «Васька Волынский и Михалко Новосильцев» сокрушались, что воевать «осенью и зимой кузнецких людей не мошно, что живут (они), государь, в крепостех великих, и болота обошли и зыбели великие и ржавцы, а зимою живут снеги великие, и воевать (их), государь, кроме лета в жары не мошно».

Пущин не только сохранил весь отряд. Он не забыл и про государев ясак. На передних санях покачивались три вместительных короба, доверху набитых соболями. Ехали меха в Томский город, затем в Тобольск, а оттуда в Москву — в царскую казну. Ехал его величество соболь в сопровождении эскорта казаков. Ни одну знатную особу не окружали таким почетом. И была на то причина. Русь издавна широко торговала мехами. Соболь был равнозначен золоту. Треть государевой казны составляли соболя.

В Вену отправляясь, русский посол взял с собой «золотой мешок» — сорок тысяч соболей и триста тысяч мехов прочих. Коричневая шкурка с дорогим отливом низвергала и возносила владык, подводила под плаху алчных воевод, учиняла перевороты и оплачивала наемников. Соболями оплачивали безнаказанность сибирские расторопные купцы. Исстари прочность трона российского мерилась полнотой государевой соболиной казны.

Головой отвечали казаки за драгоценный сей груз, опечатанный многими печатями. В мыло загоняли лошадей ямщики, с диким гиканьем мчались по волчьим местам, чуя смерть отовсюду. Сотни бессонных глаз вглядывались в темноту,

сторожа цареву скарбницу от сибирских татей. Ошалело влетали в распадки, на одном полозе, с креном, делали разворот.

Ямские старосты повинны были под доставку казны давать лошадей самолучших и свежих. И покуда соболь из сибирских палестин до столицы добирался, бессчетное число скул было сворочено и коней загнано.

Государи российские Сибирь не любили, но хвастали ею: уже во времена Грозного царя к государевым долгим титулам прибавился еще и «повелитель всея Сибири». А жила она наперекор им и по своим особым законам. Государи полагали, что Сибирь терпеть можно, даже должно, однако же не в том дикарски расхристанном, неуправляемом состоянии, в котором она пребывала вплоть до конца XVIII столетия. Монаршим взорам представлялась иная Сибирь — край, населенный христолюбивыми верноподданными, что неустанными трудами полнят государеву казну.

Соболя из Сибири плыли все гуще, и по мере того, как пушной поток увеличивался, аппетиты монархов росли.

Царевым указом купцам строжайше возбранялось скупать у ясачных меха, ан не родились еще указы, которые были бы в силах умерить алчность купецкую. Торгованы без устали шныряли по государевым ясачным волостям. Ее препохабие госпожа Нажива тенетами долгов опутывала ясачных. Расплата за долг была одна — пушнина. Реже за пушнину платили серебром, и это была высшая плата за соболя. Охотники с радостью меняли темного соболя на светлый металл, не ведая, что за серебро отдают золото. Чаще же кузнецкий человек получал товары грошовые, но игравшие в его жизни роль значительную: нитки, пуговицы, бусы, платки, ножницы, гребенки, куски материи, блестящие безделушки. Татарин от этого богаче не становился. Сивуха же, с коей обыкновенно начинался и заканчивался торг, приучала его к пьянству и лишала последних пожитков. Пушное богатство Сибири оборачивалось трагедией для ясачных. Кровавые отблески бунтов ложились на сибирскую пушнину: казацкие мятежи чередовались здесь с набегами немирных орд.

Восемь месяцев минуло, как боярский сын Харламов с сорока пятью служилыми вышел из Томского города в Кузнецкую землю. Сплошные заносы было трудно одолеть даже на широких камусовых лыжах — подволоках. К тому же шли не с пустом — тянули за собой нарты с грузом зелья, харчей, гвоздей, скоб да прочего нужного для стройки скарба и припаса. Все на себе, на своих двоих.

Бездорожье и усилившиеся морозы вынудили казаков стать на зимовку. Однако из Томского приказали двигаться дальше. В Тюлюберскую волость, где остановился Харламов, на лыжах же пришли татарский голова Осип Кокорев и казачий голова Молчан Лавров с товарищами. Больше народу — идти веселей. Сообща пошли дальше.

Томские воеводы исполняли волю государя о приведении к шерти «людей иных, новых землиц»: чтоб татарове некрещеные, что железо плавить горазды; белые колмаки, что пасут отары несметные и мажут жертвенной кровью губы своих плоскоскулых идолов; черные колмаки, разбой вершащие; черневые татарове, белку на подслух в глаз стреляющие и прочие инородцы — все данниками государя стали. А для цели той все средства хороши, все способы пригожи. Промышляй, казак, как бог на душу положит. Допрежь всего же остроги ставить потребно собственной безопасности и устрашения недругов ради. Ведь токмо слабый принесет ясак по доброй воле. Чаще же всего новоиспеченные подданные не добром встречают государевых людей. Чем-то в очередной раз встретят казаков кузнецкие люди?

Казакам велели, не дожидаясь весны, дойти до устья Кондомы и поставить там крепость.

В метельном марте, когда от холода зубы ныли, начали служилые лес валить, долбить мерзлоту и ставить первые столбы. На Кондоме с пищальным громом трескался от мороза лед. Пихты протягивали казакам лапы с караваями снега, будто встречали хлебом-солью. А хлебушка у казаков было не густо, припасы таяли с каждым днем.

Бог мог пождать, ворог мог и не пождать, когда острог достроят. Возводили сперва заплоты — церковь потом.