Сочинения
Шрифт:
Дельвига.
3 декабря.
74. В ГЛАВНЫЙ ЦЕНЗУРНЫЙ КОМИТЕТ{*}
Около 7 декабря 1826 г.
В Главный цензурный комитет титулярного советника барона Дельвига
Прошение
По поручению коллежского секретаря Александр Сергеевича Пушкина предполагая издать в свет при сем прилагаемую рукопись — поэму его под заглавием «Цыганы», имею честь представить оную на основании §§ 50 и 51-го высочайше утвержденного 10-го июня сего года устава о цензуре, прося покорнейше дать мне дозволение к напечатанию оной1.
Титулярный советник барон Антон Дельвиг.
Декабря 1826-го года.
Жительство имею Московской части 2-го квартала в доме купца Кувшинникова под № 168-м.
75. А. С. ПУШКИНУ{*}
Первая половина января (?) 1827 г. Петербург
Здравия желаю Александру милому и поздравляю
Дельвиг.
76. В ГЛАВНЫЙ ЦЕНЗУРНЫЙ КОМИТЕТ{*}
16 января 1827 г.
В Главный цензурный комитет
коллежского асессора
барона Дельвига
Прошение
По поручению отставного прапорщика Евгения Абрамовича Баратынского предполагая издать в свет при сем прилагаемую рукопись под заглавием «Стихотворения Е. Баратынского», имею честь представить оную на основании §§ 50 и 51-го высочайше утвержденного 10-го июня прошлого 1826 года устава о цензуре, прося покорнейше дать мне дозволение к напечатанию оной.
Коллежский асессор
барон Антон Дельвиг.
16 генваря 1827 года.
Жительство имею Московской части 2-го квартала в доме купца Кувшинникова под № 168-м.
77. В. Г. АНАСТАСЕВИЧУ{*}
1 февраля 1827 г. Петербург
Милостивый государь Василий Григорьевич! С одра болезни пишу к вам, дабы помочь моему доброму знакомому Василию Андреевичу Эртелю вашими познаниями. Он пишет о немецкой литературе, и ему нужно упомянуть о всем переведенном на русский язык. Никто, кроме вас, не может в сем быть его руководителем. Не оставьте его вашими советами, будьте здоровы и верьте тому глубокому почтению, с которым честь имею остаться вашим, милостивый государь, покорнейшим слугою.
Барон Антон Дельвиг.
78. А. X. БЕНКЕНДОРФУ{*}
23 февраля 1827 г. Петербург
Ваше превосходительство
милостивый государь
Александр Христофорович.
Продолжительная болезнь до сих пор лишает меня возможности лично исполнить препоручения Александра Сергеевича Пушкина. Осмеливаюсь передать их в письме Вашему превосходительству. Прилагаю при сем в особенном пакете пять сочинений Пушкина: поэма «Цыганы», два отрывка из третьей главы «Онегина», «19-е октября» и «К***»1. А. С. Пушкин убедительнейше просит Ваше превосходительство скорее решить, достойны ли они и могут ли быть пропущены, и доставить их мне, живущему на Владимирской улице близь коммерческого училища в доме купца Кувшинникова коллежскому асессору барону Антону Антоновичу Дельвигу. Радуюсь случаю, что могу Вас уверить при сем в моем величайшем почтении, с которым имею честь остаться
вашего превосходительства милостивого государя покорнейшим слугою
барон Антон Дельвиг.
23 февраля 1827 года. С.-Петербург.
79. А. С. ПУШКИНУ{*}
21 марта 1827 г. Петербург
Милый друг, бедного Веневитинова ты уже, вероятно, оплакал1. Знаю, смерть его должна была поразить тебя. Какое соединение прекрасных дарований с прекрасною молодостью. Письмо твое ко мне или обо мне не дошло до меня2, только оно дало пищу больному воображению несчастного друга. Он бредил об нем и все звал меня. В день его смерти я встретился с Хвостовым и чуть было не разругал его, зачем он живет. В самом деле, как смерть неразборчива или жадна к хорошему. Сколько людей можно бы ей указать. И как бы она могла быть полезна и приятна. Не тут-то было. Ей, верно, хочется нас уверить, что она слепа, как Амур, дура.— Благодарю тебя за вести обо Льве3. Я, читая письмо твое, живо видел его, влюбленного и пресыщенного жизнию. Для того, думаю, ему полезен будет Кавказ и армейский полк. Пускай потрется, поживет, узнает, с кем он шутит4, то есть жизнь. Ему только того и недостает, чтоб быть совершенно милым. И пьет он, как я заметил, более из тщеславия, нежели из любви к вину. Он толку в вине не знает, пьет, чтобы перепить других, и я никак не мог убедить его, что это смешно. Ты так же молод был, как нынче молод он; помнишь, сколько из молодечества выпил лишнего: пускай и он пьет, он пьяницей не будет. У него ум растет еще, и растет хорошо. Увидишь, каков вырастет.
Надеюсь «Цыганов» получить от тебя один экземпляр. Довольно с тебя будет, что я
«Онегина» вторую главу ждал долго понапрасно и купил. «Цветы» получишь на будущей неделе, теперь переплетаются. Прощай, обнимаю тебя.Дельвиг.
21-го марта
80. Е. А. БАРАТЫНСКОМУ{*}
Около 4 июня 1827 г. Ревель
Милый друг Евгений, пишу тебе из Ревеля. Только что приехал, еще не осмотрелся и не отдохнул от морской болезни, ибо мы ехали на пароходе и с бурею1. Твой Дельвиг вверил себя богу морей, и в последний раз. Гораздо лучше страдать после братской вечеринки от вина, чем с тощим желудком от воды, да еще от соленой. Но я вполне
вознагражден. Невольно живу в рыцарских временах, все ими здесь так и дышит. Ежели теперь не заговорю стихами — то я уже не поэт, а просто давно открытая бутылка с алькогелем. Спирт вылетел, осталась вода. Пиши ко мне в Ревель, в Катеринталь2 в доме Витта. Сочинения же твои3пришли в Петербург в Кувшинников дом, на Влад<имирской> улице Михайле Лукьяновичу Яковлеву. Жена моя кланяется тебе и Настасье Львовне. Я желаю вам здоровья, обнимаю тебя, целую у ней ручку.
Весь твой
Дельвиг.
81. П. А. ОСИПОВОЙ{*}
14 июня 1827 г. Ревель
Приносим вам повинные наши головы, почтеннейшая и любезнейшая Прасковья Александровна. Приезд моего тестя1, хлопоты его, наши сборы, проводы его опять в деревню и, наконец, стыд, что мы так долго не отвечали на ваши обязательные письма, были причиною нашего непростительного молчания. Теперь мы в Ревеле, всякий день с милым семейством Пушкина любуемся самыми романтическими видами, наслаждаемся погодою и здоровьем и только чувствуем один недостаток: хотели бы разделить наше счастие с вами и Александром.
Александр меня утешил и помирил с собою2. Он явился таким добрым сыном, как я и не ожидал. Его приезд вы можете одни чувствовать, как обрадовал меня и Сониньку Она до слез была обрадована, я до головной боли. Ждем его сюда, пока еще сомневаемся, сдержит ли он обещание, и это сомнение умножит нашу радость, когда он сдержит слово. Мое почтение милым девам гор. Напомните им того, кто не преставал ни их, ни вас и любить, и почитать. Будьте здоровы, простите вашего
Дельвига
14-го июня 1827 года.
82. Н. И. ГНЕДИЧУ{*}
2 августа 1827 г. Ревель
Далекий, милый друг, здравствуйте. Молю грекомифологических и кафолических1 богов и угодников восстановить силы ваши для славы моего отечества и полного счастия моего сердца. Ваша болезнь отравляет самые лучшие минуты моей ревельской жизни2; если бы не видимое поправление здоровья жены моей, ни за какие бы благополучия не остался бы я так долго далеко от вас. Гляжу на древний, готический Ревель и жалею, что не могу разделить с вами моих чувств. Здесь что шаг, то древность, да и какая же? пятисот (и более) летняя. По приказанию вашему был я в гостях у герцога дю-Круа3. Он лежит в церкве Николая, построенной католиками прежде еще реформации. Честь и благодарность лютеранам! Они, выгнав попов и монахов католических из-под готических сводов сего славного памятника старинного зодчества, не истребили в нем никаких украшений, напоминающих противное им богослужение. И до сих пор олтарь украшен живописными изображениями пап и деревянными куклами4, между коими, кистер мне показывал царя Соломона и его любовницу. Картины в сей церкве не худой кисти, но до крайности необыкновенные. Одна изображает Иякова, едущего в Египет к Иосифу. Вообразите, седобородый праотец сидит в четвероместной карете, везомой четырьмя лошадьми в шорах. Другая альфреско представляет пляску смерти. Тут нет ничего забавнее папы, который, как старая кокетка, приседает и отказывается танцевать с учтивым скелетом. Какая-то королева вертится весело, а Карл Великий важно, и не со смертию. Под каждою парою написаны немецкие стихи, которые и от времени, и от моего невежества не нашли во мне ни переводчика, ни ценителя. Но я вас долго занимаю эпизодами, пора сказать что-нибудь о главном, то есть о важном герцоге. В узкой келье, освещенной готическим, разноцветным окошком, лежит он, завернувшись в чернобархатную альмавиву, в шелковых чулках, в белых изорванных перчатках, в кружевном галстуке и в длинном парике. Ростом высок, ногти длинные, аристократические, лицом похож на Сергея Львовича, но несколько поважнее, физиогномия спокойная и, кажется, не внимающая пронзительному, плебеянскому воплю его заимодавцев. — Вот каков герцог дю-Круа, с которого кистер для каждого стаскивает парик, показывает его природные, белокурые волосы и которого бьет в голову и теребит за сухие складки грудной кожи. Злополучный вельможа был должен только восемьдесят тысяч рублей. Сколько у нас умирают и не герцогов, которые столько должны, и их спокойно хоронят, а его выставили на мороз генварский, он промерз и после, долго стоя не похороненный в погребе, наполненном селитренными испарениями, окаменел и сто двадцать лет спокойно переносит обиды кистера и холодное любопытство, смех и жалость разнохарактерных путешественников. Я нашел здесь у одного антиквария один вексель его в три тысячи талеров и нашел его руку достойною его звания. Вот вам длинное письмо, которое, желаю от всей души, займет несколько свободных минут ваших и напомнит вам об Дельвиге, который любит вас пламенно и желает вам здоровья и здоровья. Прощайте.