Сны о другом мире
Шрифт:
Старший в шляпе сетует на летучих мышей, что забиваются под своды цехов. Младший – на крыс на кухне. Я лишь пожимаю плечами, почему зараза и чума не уничтожила эти важные виды биологической цепочки.
А почему лично я ничего не предпринимаю по поводу этого безобразия – ответ прост и кроется в моей глобальной незаинтересованности. Я с человеческим-то видом разобраться не могу. А тут еще крысы с мышами. Хм. Как все непросто.
Комиссия цокает и идет дальше. Из цеха в цех. От барака к бараку. Они еще желают посмотреть, как мы живем?
Пожалуйста! Три длинных сооружения,
Шляпы ковыляют дальше. Тщательно проверяют все канавы. Записывают в книжечку вернейшие подсчеты и спрашивают, как в последний раз, наши пожелания.
Не пожеланий, а дотаций нам, пожалуйста, и побольше.
Больше не обещают, но точно не оштрафуют в этот раз.
И на том спасибо, самые бесполезные и бездарные начальнички из Большого города!!!
Домой возвращаюсь в состоянии дохлой рыбины из нашего озера. Включаю тусклый свет и жду, когда ко мне на скудный ужин слетятся мотыльки, а соседи-счастливчики, наоборот, перестанут копошиться.
Срезать нитки с матраца я все еще не готова, но собраться с собственными лохматыми мыслями уж точно не помешает…
День двадцать первый. Навевающий тишину
Когда я была маленькой, летом отец брал меня в поход. Иногда недалеко, где-то за городом или в соседней деревушке, мы оставляли ненужные вещи у бабы Шуры и шли в лес. Маленькая палатка и потрескивающие сучья – это был весь мой мир. Папа рассказывал смешные истории и жарил долгожданный ужин на костре. Как же это было вкусно!!! Никаких тебе блевотных гусениц и зефира. Просто теплый хлеб и закоптившиеся сосиски.
Еще звонкое стрекотание настырных кузнечиков и бесконечно высокое летнее небо. С огромными звездами. С детский кулак – так точно!
Когда я подросла, мы стали ездить на служебной машине отца в более отдаленные места. В горы. Или на озера. Иногда останавливались в сторожках лесничих. Иногда просто ложились в спальных мешках прямо на берегу и слушали незатейливые песнопения лягушек.
«Знаешь, Аня, этот мир весь твой. Ты сможешь стать кем угодно. Главное, оставайся честной сама с собой. И прислушивайся к собственному сердцу».
Тогда я еще не знала, что через год отец пропадет. А еще через три я окажусь одна на улицах умирающего города. И теперь всепроникающая гниль – это наша повседневная жизнь на грани болезненной и медленной смерти.
Сегодня работник под номером 1–76 не вышел на смену. Алексей Дудин, фрезеровщик-наладчик. Человек без интересного прошлого и с полностью отсутствующим будущим. А вечером я уже посыпала крематорным песком наше одинокое озеро.
И еще одним именем пополнила список ушедших в лучшие миры.
Что ж. Наверное, это не такая уж плохая миссия. Обсыпаться песком и вести списки. Осталось только придумать трудовую молитву и начать провожать усохших в гротескно праздничной обстановке. С бражкой и
другими всевозможными почестями для согревания заледеневших мыслей и сердец…Но сейчас я стою на берегу и кутаюсь в совсем не праздничное пальто. Я так давно не видела звезд и чистого высокого неба. И так давно не обнимала родных и близких.
Ведь в наших канавно-барачных краях никогда не бывает сухо. И практически не появляется солнце. Мы здесь все заложники идеи. Великой и беспрекословной. Каждый живет со своей внутренней трудовой молитвой, которой начинается и заканчивается любой день. Независимо от того, видно ли солнце из-за погустевших туч и будут ли когда-нибудь дотации. Независимо от того, что никто не решит его обнять, а беззаботное стрекотание кузнечиков и теплый спальный мешок останутся всего лишь несбыточным сном…
И добрым, сентиментальным воспоминаем маленькой девочки Ани…
День двадцать второй. Партийный
Мари притащила мешок красной ткани. Предлагает обить ею стену в моем кабинете и организовать доску почета.
Естественно, я сопротивляюсь. Без разрешения начальства такая самодеятельность не пройдет. Поэтому и советую ей сшить из ткани огромный флаг и расписать его профилями вождей. Золотой бы краской для полного оргазмического состояния. Вот только где же взять ее, золотую-то. Только черный мазут у нас нынче в излишках.
Или пусть смоделирует цветастые юбки и организует кружок танцев. И мы будем рады отплясывать польку по выходным. Но тут начинает сопротивляться Мари. Где же мы найдем столько женщин и выходных? К тому же она совершенно не перестала хромать. Но помню ли я об этой досадной случайности, интересуется она невзначай.
И чтобы завершить наш продуктивный разговор, я небрежно запихиваю ткани в мешок и клянусь придумать что-нибудь экстравагантное.
Мари хохочет своим незакрывающимся ртом. И уходит на пост.
Я же добросовестно размышляю об обещанном. Минут пять. Не меньше. И выковыриваю слизь из-под ногтей. Когда же, наконец, станет теплее и чище…
Непрерывный гул станков барабанит фальшивую арию свободы и равенства. Каждый станок, состоящий из шестеренок, винтов, прессов, железок и железяк, становится главным солистом нашего огромного рабочего концерта. Только мне не хватает выскочить с палочкой дирижера и настроить этот халтурный скрипучий беспредел.
Но палочки нет. Зато есть внушительный отрез ткани цвета кровавой революции.
Или цвета страсти и безумной радости.
Или цвета агрессии и сопротивления.
Что ж, я подумаю об этом завтра. Потому что сегодня этот цвет для меня слишком неконструктивен. И даже слегка опасен.
Внутренне жонглирую тревогой и рвотным рефлексом от концерта без дирижера.
Все хорошо.
Нет.
Тревожно.
Да.
Холодно.
А как же без этого…
День двадцать третий. Бестолковый
Нам обещали прислать медицинского работника для отслеживания протекания ОГЗ. По крайней мере, так лепетала тетушка из телефонной трубки.