Чтение онлайн

— Нас в детстве нещадно балуют.

— И обожают сверх меры. Возможно, так проявляется романтический взгляд на детство, представление о нем как о золотой поре, которую ничем нельзя омрачать, — сказал я, вспоминая давние наши споры. — Мы холим и лелеем наших детей, всячески показываем им, что они наше сокровище и дар свыше. И тем самым прививаем им убеждение в их исключительности. Тем не менее вырастают они по большей части уверенными в себе и счастливыми. Англичане же на этот счет другого мнения. Они более прагматичны и не проявляют к детям снисходительности. Во всяком случае, моя жена ее не проявляла.

— И какой она выросла… ваша Оливия? — спросил он с запинкой.

— Как выяснилось, английское воспитание

пошло ей на пользу. Ей шестнадцать лет, но тянет она на все двадцать. Она в состоянии заботиться обо мне. Она и заботилась, что помогло ей справиться с собственными трудностями. И социально она хорошо адаптирована. Способна самостоятельно преодолевать жизненные сложности. Прекрасно шьет. Шитьем увлекалась жена. Бывало, они с женой по целым дням рукодельничали и болтали. Но, на мой взгляд, безоблачным такое детство не назовешь. Иной раз это выводило меня из себя. Когда Оливия была совсем маленькой, жена отказывалась ее слушать, если та говорила то, что жена считала чепухой. С обычной детской чепухой дочка отправлялась ко мне… И знаете, это сказывается и по сей день. У нее выработалась потребность постоянно самоутверждаться, и если уж говорить, то интересно. Но ведь трудно постоянно соответствовать выработанным самой высоким стандартам. Однако мне лучше заткнуться, не то вам придется до самого вечера сидеть здесь и слушать мои разглагольствования.

— А как ваша жена относилась к португальцам?

— С симпатией. Почти всегда.

— А вы высказывали ей свое мнение?

— Насчет того, что мы не очень-то любим друг друга? Она это знала. Но надо сказать, что англичане друг к другу относятся и того хуже. Португальцы, по крайней мере, так она говорила, не презирают иностранцев, как англичане. А еще она говорила, что я предубежден против своих соотечественников, потому что постоянно общаюсь с проходимцами и убийцами.

— Но не могла же она симпатизировать всемпортугальцам!

— Она не любила бюрократов-чиновников. Но я объяснял ей, что корни этого восходят еще к инквизиции.

— Однако было же что-то, что ей в португальцах не нравилось? Что-то особо ей неприятное.

— Неточность в программах телепередач.

— Бросьте. Она же не была дурой.

— Она ненавидела португальских автомобилистов. Особенно тех, кто подрезал женщин за рулем. Она говорила, что только это делает ей понятным слово «мачо». Она всегда была уверена, что погибнет в автокатастрофе. Так оно и произошло.

Воцарилось молчание, но Карлуш и тут не угомонился:

— Нет, наверняка было что-то важнее.

— Она говорила, что самый верный способ оказаться задавленной — это встрять между португальцем и его стремлением пообедать.

— Ну, к нашему с вами обеду это не относится. Впрочем, чего не съешь с голодухи… Ну а еще?

Похоже, пытать меня Карлуша заставляли какие-то собственные комплексы.

— Она считала, что нам недостает веры в собственные силы.

— Вот!

— Еще вопросы будут?

Их не было.

Клавишница Тереза Карвалью жила с родителями в Телейраше, районе, расположенном неподалеку от Одивелаша, но далеко превосходящем последний по части комфортабельности и зажиточности его обитателей.

Здесь селятся те, кто в достаточной мере оброс жирком. Особняки, пастельные краски, охранные системы, закрытые парковки, тарелки спутникового телевидения, теннисные корты; десять минут езды до аэропорта, пять — до футбольного стадиона и «Коломбу». Несмотря на наличие всех современных средств связи, здесь царила мертвая тишина и казалось, что шагаешь по кладбищу между роскошными склепами.

Семья Карвалью обитала в пентхаусе. Лифт был в исправности. Анголка-горничная заставила нас ждать, пока сеньор Карвалью проверял наши удостоверения, после чего она провела нас к нему в кабинет.

Он сидел за столом, сцепив волосатые руки и положив локти на стол. На нем была красная рубашка поло, и густая поросль лезла из ворота. Голова была совершенно лысой, коричневой, как орех, а усы такими густыми, что подравнивать их ему, должно быть, приходилось особыми инструментами. Глядел он исподлобья, набычившись. Точь-в-точь бык, спину которого пронзили шестью бандерильями. Горничная закрыла дверь, щелкнув замком так тихо, словно этого угрюмого быка мог разъярить даже малейший шум.

— О чем вы собираетесь говорить с моей дочерью? — спросил он.

— Это не первый случай визитов полицейских в ваш дом, — сказал я. — У вашей дочери уже были неприятности с полицией, не так ли?

— Никаких неприятностей у нее не было, что не помешало полицейским попытаться ей их доставить.

— Мы занимаемся убийствами, а не наркотиками.

— А, так вы в курсе.

— Чистая догадка, — заметил я. — О чем они ее спрашивали?

— Об изготовлении и распространении.

— Чего?

— Экстези, — сказал он. — Был задержан ее преподаватель химии в университете. Чтобы облегчить свою участь, он назвал несколько имен. В том числе и моей дочери.

Я объяснил ему суть дела, и раздражение его мало-помалу начало ослабевать. Он пошел за дочерью, а я позвонил на мобильник Фернанде Рамалью. Вразрез с ее увлечением марафонским бегом заключения она выдавала со скоростью спринтера.

— По интересующей вас проблеме, — сказала она, — могу сообщить, что смерть наступила между шестью и шестью тридцатью вечера в пятницу. В результате асфиксии, вызванной давлением больших пальцев на дыхательное горло (следы ногтей на шее отсутствуют). Кроме того, имел место удар в затылок — единичный и очень тяжелым предметом. Предположительно нечто вроде кувалды. Задушена она была уже в бессознательном состоянии. Свидетельств серьезного сопротивления я не обнаружила — ссадин на теле нет, если не считать ссадины на лбу от удара о сосновый ствол. В ране найдены частички коры. Под ногтями чисто. Обращают на себя внимание следы сексуального контакта, как обычного, так и анального. Были использованы презервативы, следы семенной жидкости отсутствуют, но в анусе наличествуют следы лубриканта на водной основе, а воспаленный сфинктер заставляет предположить, что ранее аналогичным сексом она не занималась. Теперь о крови. Группа крови у нее редкая — четвертая, резус отрицательный, в крови наличествует незначительное количество метилендиоксиметамфетамина, известного также как экстези. К тому же она курила канабис, и имеются следы кофеина.

— А что в желудке?

— Она не обедала.

— И это все?

— Даже такой скоростной анализ вас и то не устраивает!

— Вы же отлично знаете, Фернанда, как мы ценим вашу работу, — заверил я ее.

Она повесила трубку.

У Терезы Карвалью были длинные лиловые волосы, а краска на веках, помада и лак на ногтях фиолетового цвета. Одета она была в черную куртку, черную мини-юбку, черные колготки и лиловые, по щиколотку, «мартенсы». Усевшись в кресло в углу кабинета, она положила ногу на ногу. Сеньор Карвалью вышел, и мы остались в тишине, нарушаемой только чавканьем Терезы — она жевала жвачку.

Звуков шагов сеньора Карвалью от двери слышно не было. На нас Тереза не глядела, а уперла взгляд в одну точку над головой Карлуша. Приоткрыв дверь, я сказал сеньору Карвалью, что поговорю с ним позже. Он удалился, как медведь в берлогу. Когда я вновь уселся на место, то заметил, что в глазах Терезы промелькнуло нечто похожее на доверие.

— Из того, что будет здесь сказано, ничего не выйдет за пределы этой комнаты, — заверил я ее.

— Папа говорит, что вы из отдела убийств. Я никого не убивала, так что волноваться мне нечего, — сказала она и выдула пузырь из жвачки.