Смерть на перекрестке
Шрифт:
Тихий он. И по молодости тихим был парнем. Сколько лет прошло, а Дзиро и посейчас дивится, как это ему удалось красавицу Юко в жены заполучить. Хотя и то верно — не много при сватовстве его слов было сказано. Он уж и вовсе язык за зубами держал!
И года не прошло, как батюшка Дзиро скончался, — а уж матушка его, утраты не перенеся, следом за мужем ушла. А Дзиро тогда в самой поре был — и семнадцати не стукнуло. Жених! Вот найти тому жениху невесту и стало главной заботой всех деревенских кумушек. А что? Деревенька не больно богатая! Мужчины с женами в поле, как водится, в единой упряжке пашут. Парню без супружницы никак не прожить, — так уж от веку повелось. Коли сам не присватается — соседки присватают. Ну, будь у Дзиро нормальная семья, сватовство, дело ясное, долгим бы вышло, — а как же, одних смотрин —
Сели. Размяли охапку соломы. Накрутили жгутов. И принялись споро переплетать жгуты соломенные меж собой. Несколько движений — и готова подошва для сандалии, грубоватая, но прочная. Теперь только завязки в ушки вставить — веревочные ли, тряпичные ли, — и все. На вид обувка, конечно, неказиста, зато удобна на удивление, а уж как прочна-то! Испокон веку повелось — сандалии соломенные все почтенные женщины селения совместно плетут. И мужьям на пользу (сандалии им носить), и деревне на благо. Ибо коли собираются матроны деревенские, чтоб, дескать, сандалии плести, — значит, дело им предстоит обсуждать важное, для всего селения последствия большие имеющее. Оттого и уважают в деревнях горных жен мужних больше, чем мужей их…
— Ну и кто ж, по-вашему, Дзиро нашему подходит? — деловито начала полная старуха, невозмутимо скручивая пук золотистой соломы.
— Много ль девчонок? Из кого выбирать прикажешь? — пожала плечами другая матрона, похудее и помоложе.
Переизбытка невест в селении и впрямь не наблюдалось — все собравшиеся это преотлично знали.
— А бондарева дочка — она чем плоха? — выскочила совсем еще молоденькая бабенка.
Ее кандидатку не поддержал никто.
— Вертихвостка она, бондарева дочка-то! — сказала, ровно отрезала, бабушка-старейшина — старшая и мудрейшая из обитательниц деревни. — Дзиро — парень тихий. Ему без матушки, да упокоится душа ее, и так несладко пришлось. Ежели за женой молодой свекровь вовремя не доглядит — нет, не видать дому мира и покоя. А уж такую девчонку — нет, ее и самой сильной свекрови не обуздать. Все едино — жди от нее беды.
Доселе матушка Юко молчала. А потом вдруг спросила тихонько:
— А моя не подойдет?
Точно молния в очаг ударила! Женщины аж дара речи на миг лишились, затихли, ровно громом пораженные. Замерли над соломенными плетешками ловкие, сноровистые руки. Застыло изумление на лицах, покрытых загаром и испещренных морщинками от многолетней работы в поле, под солнцем и ветром. Да какое изумление, — потрясение, не иначе!
Не красавец Дзиро, да и надел его, хоть и вполне приличный, не самый большой в селении. Прямо-таки поразительно, с чего бы вдруг матушка Юко сама дочку свою ему в жены предложила? Юко ж — красавица редкостная, мало кто из девушек местных с ней сравниться может. Хотя, конечно, не девочка уже, пятнадцать ей, по обычаю местному — почитай, почти старая дева. Слухи ходили — ждет матушка Юко для своей доченьки единственной мужа не из простых. Надеется — ни больше ни меньше! — пристроить красавицу в наложницы, а то и в младшие жены самураю благороднорожденному или и вовсе — князю.
Сельские матроны слюной изошли, доказывая — чересчур умна и красива Юко для Дзиро. Нет, никак не годится! Только и матушку Юко дурой еще никто не звал. Она враз смекнула — парень славный, добрый да работящий. Этакий-то муж на Юко не то что руку поднять не посмеет — до смерти под башмаком у нее бегать станет. А чего еще пожелать? Восемь детей она в этот мир принесла, но Юко — единственная доченька. Младшая. Кровиночка. Любимица!
Следующим утром — Дзиро только-только в поле на работу выйти собирался — в дом его ворвалась толпа женщин и без обиняков поставила перед фактом: в жены ему не кто-нибудь, а Юко-чан предназначена. Ошалевший от этакой новости паренек, еще не отошедший от горя по смерти отца и матушки, с мудростью матрон деревенских и спорить не посмел — только и кивнул робко в знак согласия. Нескольких дней не прошло — и сыграли свадьбу. Не больно шикарную, но и не бедную — вся деревня на ней гуляла, притом достало всем и саке, и блюд из соевой пасты тофу, и даже риса белого с рыбой.
Юко, невеста, самолично и стол свадебный накрывала, и подарки для гостей готовила. Каждый ушел с добрыми сашими, завернутыми в широкий лист лопуха. Убрали со стола, и наутро Юко переселилась в дом Дзиро. Отныне стали они законными мужем и женой — эх, побольше б молодым детишек!Умница умницей, но молчуньей Юко была еще почище Дзиро. Так что пару они составили просто идеальную. Молча, без лишних слов, научились взаимопониманию. Молча познали наслаждение на супружеском ложе. Молча — и отчаянно — полюбили друг друга и сделались верными союзниками. Вот уж воистину — жена и муж, что нитка с иголкой! Оправившись от шока, деревенские матроны гордо задрали носы — как же, столь счастливый брак заключился по их разумению, и кто ж теперь посмеет в мудрости их житейской усомниться? Заставили себя забыть, как фыркали вначале — не жить, дескать, первой красавице селения с недотепой простоватым.
А жили. Как еще жили-то! Уголь у углежогов покупать да в деревне продавать — это ж тоже Юко придумала. Неплохой надел, но деньги лишними не бывают. Не зря люди умницей Юко-сан звали. Пока Дзиро угольщиком не заделался, в деревне Судзака ведь как было? Люди далеко в горы уходили в надежде каких случайных угольщиков встретить да товар сторговать. Женщины у колодца аж в голос рыдали! Тут-то молчунья Юко и поняла — вот они, денежки, только руку протяни. Великих средств в такое дело вкладывать не надобно, а ежели за уголь с односельчан дорого не запрашивать, они с распростертыми объятиями покупать станут. И доход будет, и никто не посмеет сказать — дескать, Дзиро с женой, как разжились, совесть потеряли, последнее с людей тянут.
Сначала Дзиро в ужас пришел. И помыслить не мог, что способен на такую работу. Нет, сил да выносливости, чтоб в горы таскаться да уголь оттуда на себе носить, ему бы хватило, — другое пугало. Как торговать-то?! Ведь торговля углем ничем от любой другой не отличается, — тут же без умолку болтать уметь надо. Вот сами подумайте: идет угольщик по деревне, тащит на себе корзину — и что, молчит? Как же! Кричит он, покрикивает в такт шагам:
— Эй, кому уголек, отличный уголек? Покупай-налетай, хозяюшки! Уголек!
Ладно. В конце концов, и это не так уж страшно, ведь ни к кому конкретно угольщик не обращается. Но дальше — помереть впору. С каждым покупателем говорить приходится! А покупатели кто? Бабы! Выходит такая из дома, в руке — корзинка иль горшок, куда уголь ссыпать, так она что — думаете, возьмет молча, сколь ей надобно, да пойдет себе? Ага. Как же. Ей за свои денежки еще и языком почесать охота!
Деревенская женщина всякого торговца ждет не дождется. С ним даже здоровается по-другому, вежливо да радостно. А все зачем? Поговорить! Единственное, почитай, развлечение за день. Тут не товар посмотреть да купить главное — о новостях расспросить, сплетнями обменяться. А какие там с Дзиро разговоры? Какие сплетни? Да что он о соседях знает, с которыми всю жизнь бок о бок живет? Покупательницы помрут со скуки! Так он прямо Юко и объяснил. А она — нет, и слушать не стала. Долго обучала мужа искусству болтать да сплетничать, сил и времени не пожалела — и ведь научила в конце концов. Так что скоро дело пошло совсем недурно, торговлишка наладилась, в горы же ходить Дзиро и вовсе быстро привык. Теперь ему это уж и вовсе не в тягость. Само собой разумеется. Ну, как дожди весенние, как снега зимние. Как то, что рис сперва сажать надо, а после — убирать. И как то, что никогда не возьмет он второй жены…
Потому как недолго прожила на свете Юко. Родами померла, первенцу жизнь давая, — и сыночек тоже помер, почти сразу. Жизнь в деревне суровая, никто и понять не мог, чего это Дзиро так убивается по жене, которая ему и детишек принести не сумела. А он места себе от горя не находил. В первый и последний раз в жизни в одиночку против односельчан пошел, сколько вынес — а не позволил себе новую жену навязать. Говорят, как бамбук под ветром гнется, так человек перед мнением общественным склоняется… А вот Дзиро-молчун не склонился. И не то чтоб мог он красивыми да длинными фразами объяснить, отчего не дозволяет матронам деревенским даже намекнуть на возможность нового брака, — нет, он и сам-то толком не понимал, что с ним происходит. Одно знал — век будет верен памяти своей Юко. Никому не позволит ее, любимую, заменить.