Чтение онлайн

— Значит, согласны. — Понял Вульф. — Тогда за дело.

Башня держалась еще полчаса. А потом все кончилось. Патроны иссякли. Все посмотрели на командира. Взбудораженный мозг Вульфа искал выход.

— Подвал! — его осенило. — Там весь пороховой запас крепости. Надо его подорвать!

— Мы взорвем погреба! Лучше погибнуть в бою, чем умереть страшной смертью в плену у русских варваров. Живыми они нас не оставят. — он оглядел свой маленький гарнизон. — Или вы предпочтете медленно умереть, будучи на кол посаженными, как эти азиаты поступают по обыкновению с пленными. — Откуда Вульф это взял? Но подействовало. Отказавшихся не было. Тогда он разбил единственный уцелевший фонарь, вынул фитиль и шагнул вниз.

Крепость потряс ужасный взрыв. Все стоявшие снаружи присели от страшного грохота. В центре Мариенбурга блеснул огненный шар, главная башня покосилась, на мгновение всем показалось,

— Это ваша капитуляция? — взбешенно обратился к коменданту Шереметев, пальцем в крепость взорванную тыча. Тот смог лишь пожать плечами. Мол, я сделал, что мог.

— Всех в плен. Условия капитуляции меняются. Город разграбить. Никому и никакой.

Шведов быстро взяли в кольцо и приказали положить оружие. Они и сами были ошеломлены происшедшим. Повиновались безропотно. Русские снова устремились в город. Тащили оттуда всех и вся, кто и что уцелело после взрыва.

«В плен мы взяли коменданта, 29 офицеров, 375 солдат, 546 чухны и латышей, кроме 500 розданных разным ратным людям». — писал Шереметев в донесении Петру.

Куда делся муж, Иоганн Краузе, во время русского штурма, Марта и понятия не имела. Вытащили ее за руки из подвала пасторского дома какие-то драгуны. В лагерь приволокли, как и других женщин. Позабавились вечером пьяные, ну да не убили главное. Остальное дело поправимое. Не убудет с меня — думала про себя Марта. Освоилась она быстро в лагере русском. Готовить драгунам начала, да они и не озоровали больше. Капрал на нее глаз положил, остальным сначала кулак показал огромный, потом водки выставил. Забыли про нее драгуны, с другими женщинами утешились, благо кроме Марты еще многих взяли. Некоторых офицеры отобрали у них сразу. Для себя. Те не прекословили. Но Марте повезло не сразу. С капралом жизнь была не сахар. Бил частенько, оттого что по-русски не понимала:

— Дура чухонская! — ругался. Груди тискал больно ручищами своими, но терпеть можно. А через пару дней на глаза попалась Марта генералу незнакомому. Тот оглядел ее внимательно, глазами ощупал всю, покуда капрал навытяжку стоял перед ним, достал рубль серебряный, брезгливо морщась, отдал солдату и приказал, в Марту пальцем ткнув:

— Ко мне отведешь!

Так она попала к Боуру. От него к Шереметеву. Фельдмаршал был староват уже и уступил ее Меньшикову. Марта совсем освоилась жить среди русских. Прислуживала за столом, рубашки стирала и гладила Александру Даниловичу, а по ночам ублажала. Пышные формы, остроумие и покладистость Марты пришлись по нраву денщику царскому. Но и не ему одному. Сам Петр Алексеевич навестив как-то любимца своего, обратил внимание свое государево на смазливую и остроумную, грудастую и с крепкими бедрами, служанку. И позвал, как водиться к себе в спальню. Какое-то время они делили ее на двоих. Покуда Петр не решил:

— Я, Алексашка, заберу у тебя Марту. А тебе повелеваю про нее забыть. И жениться …на Дарье Арсеньевой. — Сестры Арсеньевы Варвара и Дарья были неразлучные походные спутницы царя, впрочем, как и Меньшикова. Только Варвара была некрасивая, но умная, а Дарья легкомысленная, но красавица.

Так Марта Скавронская, крестьянка ливонская, перешла к царю. Крещение приняла православное. Екатериной назвали. Ну, а дальше, читатель и так все ясно. Императрицей стала.

Покуда Шереметев Лифляндию разорял, тем же самым Апраксин в Ингрии занимался. Правда, получил по шее Петр Матвеевич от царя за усердие чрезмерное.

— По указу твоему прошел я рекой Невой до самой Тосны, все разорил и развоевал от рубежа верст на сто!» — доносил Апраксин царю хвастливо. Ни что и услышал:

— Дурак! То земли ныне наши будут. Негоже свое разорять. Угомонись!

Сам Петр с двумя фрегатами и пятью гвардейскими батальона прошел от Архангельска до Повенецкого погоста на севере Онежского моря. И пушки и фрегаты все на горбу тащили. Затем уж Свирью на Ладогу вышли. Соединившись с Апраксиным приступил к осаде Нотебурга — древней русской крепости Орешек. На свои полководческие таланты не надеясь Шереметева вызвал. С ним и взяли Нотебург. Приближалась весна 1703 года, ставшей точкой отсчета Великой Российской Империи. Этот год, ознаменованный основанием Санкт-Петербурга, означал наступление новой эры Русской Истории.

Взяли Копорье и Ямбург. В последнем Петр приказал заложить сильную крепость, для прикрытия будущей столицы со стороны Эстляндии. Под власть России возвращались

Жадно вдыхал царь свежий ветер морской. Стоял, широко ноги раздвинув, видел в мыслях своих новую Россию. Не замечал, что башмаки в топь зыбкую погружались. Не замечал гнус облаками вьющийся. Сколь еще свай забить сюда надобно, сколь ряжей подводных срубить, сколь бастионов заложить, потом камнем все одеть, и поднимется средь болот чухонских столица новая, к Европе своим фасадом морским обращена.

Прочь потом из Москвы замызганной, семечками заплеванной, пусть догнивает в невежестве богомольном. Все, все что с Москвой было связано вызывало одноь отвращение у царя. Даже любовь его первая, Анхен и та… сука, предала. С посланцем саксонским Кенигсеком спуталась. Надо ж было этому прыщу дрезденскому утонуть, через реку переправляясь. Понятное дело царь приказал карманы вывернуть, вдруг тайные бумаги какие-нибудь найдут, про союзничка его Августа II. Вместо конфиденций разных письма обнаружились любовные. Анхен писала. А на груди у покойничка медальон висел. Царь и туда заглянул. Самолично ножом расковырял. Портрет ее был внутри запрятан, прядь волос белокурых и надпись любовная. Ох и взъярился тогда царь! В темницу запрятал любовницу бывшую, а с еще тридцать человек, причастные по его мнению. Отобрал все, что подарил ранее. Любовнику саксонскому повезло тогда, что утонул. На колу бы сгнил иначе. Со временем Анну Монс выпустили. А тех, кого с ней по подозрению взяли — нет! Забыли про них.

— Тьфу! — сплюнул царь злобно. — Все Москва проклятая…

И было указано Иоганну Фредбергу волей братства таинственного в Москву прибыть. В слободе Немецкой, что москвичи Кукуем звали, встретился с людьми верными. С посланником шведским Книперкроном свидится и не пытался. Мало того, что подле дома его караул стоял усиленный, по случаю войны со Швецией, Фредбергу просто заказано было не приближаться к Книперкрону, дабы и возможность такая представиться. Подозрений лишних избежать. На службу его приняли быстро, как дворянина курляндского. Поручиком в полк к князю Никите Мещерскому определили. Поскольку времени до выхода полка во Псков было предостаточно, посетил Фредберг несколько домов в Москве, что указаны были людьми верными. Говорил новоиспеченный драгунский поручик по-русски хорошо. Акцент и не проявлялся почти. Да и задумано было ловко:

— Родители мои, веры старой и правильной придерживались всегда. За то и пострадали от Никона. Бежать пришлось. В земли свейские. Там и вырос. Оттого речь моя малость коряво звучит. На родном русском-то дома лишь говоришь, а так все боле на немецком, аль свейском. Там веру старую никто не притесняет. Храмы сами себе отстраиваем, двумя перстами крестимся. Король свейский Карл к любой вере уважение имеет. Потому он и в войну с Петром вступил. Мало того, что Петр первым напал, объявив об обидах мнимых свейских. Вот и вступился Карл за всех русских. Разбил наголову полки царские, из тех составленных, кто бороды сбрил наголо, аки псов и кошек усатых разогнал. Ныне Карл в других землях воюет успешно, но и сюда пожалует вскорости. А в том грамоту свою шлет. Самоличную. Со мной. Дабы поддержали его те, кому вера дорога старая. Кто отмстить хочет за стрельцов казненных, за всех русских людей униженных. — и отдавал Фредберг манифесты шведские, правильным шрифтом славянским выписанные. Церковным. Не поскупился Пипер на писцов обученных. И отдавая бумаги, крестился Фредберг по-старому. А про наряд свой иноземный, про подбородок выбритый пояснял кратко:

— Так надобно! Или мне, что сразу в приказ Преображенский пойти? Самому сдаться?

Кивали головами раскольники. Сами на Москве жили тайно. Понимали, что дело не шуточное. Расползались по городам и весям грамотки тайные от короля Карла свейского. Многих людей они погубили. Ибо не дремал приказ Преображенский. У него работы было, хоть отбавляй. Ибо говорили тогда по Руси святой:

— И егда настал год 1666 — число зверя пришло к нам. Царь Алексей Михайлович с патриархом Никоном отступили в то лето от Святой Православной веры, а после его восцарствовал на престоле всея Руси сын его первородный Петр. И превозносит он себя выше Бога, гоня и мучая всех христиан православных, патриаршество уничтожил, дабы самому единому властвовать, не имея равного себе. В 1700 году собрал весь синклит свой поганый и поставил храм идолу ветхо-римскому Янусу и повелел праздновать новое лето, разрушая старую клятву отеческую. Оле, благоразумные чада, внимите, кому ежегодно празднуете новый год? Все Господни года истреблены, а сатанински пришедши. Удаляться и бегать подобает нам во антихристово время! — Ловили бежавших и под пытку! Кто выживал секли сильно и в каторгу.