Чтение онлайн

Андрей Михайлович снова усаживался за статью, но теперь должно было пройти какое-то время, чтобы сосредоточиться, чтобы схлынуло раздражение на мать, на отца и чтобы избавиться от иронической мысли, что, мол, как это можно так: и гвоздя в доме толком не вбить, а еще собираться какой-то там шкаф делать!..

Услышать бы сейчас все эти никчемные разговоры — и все, и ничего, кажется, больше не надо.

«Вот Андрей защитит докторскую — обязательно сделаем с ним этот шкаф», — убежденно говорил отец и даже улыбался от предстоящей ему совместной работы с сыном. Им ведь никогда не приходилось делать что-нибудь сообща...

Как обычно, не особенно вникая в то, что отец говорил, мама, наверно, слышала только то, что касалось диссертации сына. Они все

тогда этим жили, вся их семья — и сам Андрей Михайлович, и мать с отцом, и жена, и дочь, и совсем еще маленький Витька. Ему тогда и трех лет не было, но он уже понимал, что отвлекать отца можно только когда мама разрешит или бабушка. «Папа работает» Витька усвоил как совершенно исчерпывающее понятие, которое не требовало никаких разъяснений. Он и сейчас никогда не вбежит в кабинет просто так, не спросясь, — он тихонько приоткроет дверь, заглянет, большеголовый, в круглых, недетских каких-то очках, стриженный по моде, а вернее, и вовсе как будто не стриженный, постоит терпеливо в ожидании, что отец, может, все-таки сам обернется на тихий скрип двери, а не дождавшись и понимая уже в свои шесть лет, что отцом ему иногда разрешается больше, чем мамой и бабушкой, нерешительно протянет: «Па-ап!.. А, па-ап!..»

И что это, в самом деле, за идиотство у них в семье, если даже сын не имеет, видите ли, права хоть изредка ему помешать?! А все это от матери пошло в их доме. От нее да от Лены. Они как будто соревновались между собой, кто лучше оградит его от всяческих помех — мать или жена.

Каретников все не мог сейчас вспомнить, когда же это вообще началось, как произошло, что именно он стал тем барометром, который в основном и определял благополучие или неблагополучие их семьи. Ведь до своего замужества жила с ними Ирина, она была старше его на три года, преподавала в школе, как и отец, русскую литературу, но он, Каретников, не помнил, чтобы какие-то особенные заботы в доме были связаны с его сестрой. Как-то незаметно для всех она окончила с отличием пединститут, незаметно работала, уходила в школу, приходила из школы, замуж вышла, родила сына, разошлась с мужем, но Каретников не мог вспомнить случая, когда бы вокруг ее дел, успехов и неудач велись дома какие-нибудь долгие разговоры. Точно так же незаметно все и у отца проходило. Странно все-таки: хотя мать даже на высоких каблуках была пониже отца, он рядом с ней почему-то всегда казался мельче, ниже ростом.

Сколько Андрей Михайлович помнил отца, тот-вечно сидел на кухне над какой-нибудь книгой. Он обычно так и представлялся всегда в одной и той же позе — склонившись над книгой у старой настольной лампы под зеленым абажуром. Отец и разговаривал-то с ними, детьми, больше всего о книгах. «Это хорошо, конечно, что ты прививаешь им любовь к литературе, но надо детям и какую-то жизненную ориентацию давать, — говорила мама. — Жизненную!»... Если они и ссорились иногда, то, кажется, только при этих разговорах. «Я и даю, представь!» — кипятился отец. Он редко когда выходил из себя, но тут лучше было его не трогать, и мама лишь молча пожимала плечами, терпеливо и снисходительно. Она знала, что с ним просто бесполезно об этом спорить. Беседовать с детьми о жизни, прививать им стремление быть в первых и даже первым, а не довольствоваться тем, что ты не хуже других, — все это мама на себя взвалила. И конечно, не ее вина, что Ирина, как и отец, была другим человеком. Не хватало ей ни маминой воли, ни ее целеустремленности, ни хоть какой-то уверенности в себе... Нет, но когда же все-таки так повелось в их семье, что прежде всего именно вокруг его работы, его интересов, его трудностей и удач вертелись все другие разговоры?

Он, Каретников, никогда особенно не думал об этом, не усматривал тут, во всяком случае, ничего предосудительного, никакой несправедливости, раз это шло от его домашних, а не от него. Он и сейчас коснулся этого не из-за возникшего в нем ощущения вины перед кем-то, а лишь в связи с другой, случайной мыслью, которая неожиданно пришла ему в голову. Он вдруг подумал с удивлением, что совершенно

не помнит, когда и как вышло, что постепенно кабинет отца в доме стал его кабинетом. Отчего-то возникла вот потребность задаться этим вопросом. Может быть, потому, что ответ, видимо, давно уже был заготовлен в душе — на случай, если когда-нибудь ему все же услышится в себе этот вопрос, — и ответ вполне веский, успокаивающий его.

Все объяснялось, конечно, просто. Андрей Михайлович готовил сначала кандидатскую диссертацию, потом докторскую, сидел ночами, а отец, как всегда, как десять, и двадцать, и тридцать лет назад, все проверял школьные тетрадки с сочинениями — механическая, по сути, работа. Где же ему, Андрею Михайловичу, и сидеть было, если не в кабинете отца?

Логично. Все было очень логично, но Каретникову стало неприятно: как-то так выходило, что все эти его рассуждения как бы принижали отца, потому что его, Андрея Михайловича, успех лишь подчеркивал неуспех в жизни отца, а этого и вовсе не хотелось сейчас касаться.

По времени давно пора было ужинать; Каретников вышел посмотреть, не вернулась ли жена с Витькой — нет, не вернулась еще, — а проходя обратно, увидел на телефонном столике тот самый отцовский складной метр, и сразу перехватило горло, повлажнели глаза. Осторожно, словно боясь нарушить живые следы прикосновений, стереть их своей рукой, Андрей Михайлович взял метр за боковинки, понес его в кабинет и бережно положил на самое видное место письменного стола. Было ощущение, что им исполнено что-то очень необходимое, важное, такое, что сохраняет об отце память. Вздохнув, Андрей Михайлович снова прилег на диван.

А отцу, между прочим... А отцу плевать было на этот шкаф! Может, для него самым важным было, чтобы они его вдвоем, вместе делали, а там — получится, не получится — плевать! Главное, что вместе. Как же он не понимал этого?!

Каретников услышал голос сына в прихожей — Лена привела его из детского сада, — и внезапно замечательная мысль пришла ему в голову.

— Витька! — крикнул он. — Сынок!

Тут же послышался топот, недовольный голос жены вдогонку: «Сними сейчас же ботинки! Я кому говорю!» — но Витьку было не удержать, он вбежал, переполненный детсадовскими событиями, одним взглядом понял, что ему почти все сейчас можно, и, не снимая обуви, влез на диван к отцу.

— А знаешь, чего было в садике?! — Очки прыгали на его возбужденном лице, могли вот-вот свалиться, и Каретников осторожно снял их, увидев на переносице у Витьки багровый тоненький след. Даже сердце защемило от этой полоски, которая досталась его сыну так рано.

— Чего же там было, в садике? — Каретников наклонил к себе лохматую голову сына и поцеловал. В эти секунды сын казался ему особенно близким, самым, пожалуй, близким и родным человеком.

— Анна Степановна совсем вышла и побила Сережу. — Витька сделал испуганно-круглые глаза, словно приглашая и отца испугаться вместе с ним.

— Куда вышла? — Каретников уже предвкушал, как сейчас обрадуется сын его предложению.

— Совсем из себя вышла, — объяснил Витька про Анну Степановну — очевидно, как понял Каретников, их воспитательницу.

Он улыбнулся и, придвинувшись к спинке дивана, освободил сыну место возле себя. Витька на мгновение усомнился, можно ли не просто сидеть, взобравшись с ногами, а еще вот так прямо и лечь на диван в ботинках, взглянул вопросительно на отца, почувствовал, что, оказывается, можно, и улегся рядом, блаженствуя оттого, что удалось настолько запрет нарушить и никто за это не будет ругать его.

— Послушай, Вить... А давай-ка завтра вместе в баню сходим, а?

Витька озадаченно посмотрел на отца:

— Так у нас же ванная есть!..

— Подумаешь — ванная! — презрительно сказал Каретников. — Зато мы с тобой как взрослые мужчины пойдем. Ты мне спину мочалкой потрешь, а? И я — тебе. Вдвоем пойдем, вместе!

— Так меня же мама моет...

— Ты что, не хочешь? — удивился Каретников.

— Я не знаю... — неуверенно сказал Витька. Он всегда боялся кого-нибудь обидеть. — Если ты хочешь...