Случай Растиньяка
Шрифт:
«Герман добрый, он Зольке чего-нибудь подкинет… А то во французских хоромах на четыре лимона с каймановского счета не больно-то разгуляешься… Брюлики продавать? Она скорей удавится. Да и не поможет. Брюлики у ней хороши, только и есть хорошего, что брюлики, но ведь покупаешь дорого, а продаешь дешево…»
Чувствуя, что наплывает дурнота, Аркадий Ильич сделал над собой последнее усилие.
– При попытке оспорить завещание доля моей дочери, Голощаповой Изольды Аркадьевны, автоматически аннулируется и переходит к моему зятю, Ланге Герману Густавовичу. – «Попробуй теперь, Золя, оспорь. Только ввяжись, с голым задом останешься, кровиночка». – Моим душеприказчиком назначаю
«Ничего, Герман не жадный, он заплатит. А Павлуша за такие комиссионные будет носом землю рыть. Нет, он хороший адвокат, порядочный, он сделает из чести, не из денег. Но и деньги тоже не помешают, какой-никакой, а стимул».
Аркадий Ильич указал место, продиктовал дату и час, ввел код своей цифровой подписи, сохранил файл и отослал его Понизовскому. Должно сработать, электронные завещания нынче в моде.
Он был весь в поту, опять накатила дурнота и зелень. Вот дожил: столько деньжищ, а умираешь – и стакан воды некому подать. Нет, почему некому? У него полон дом прислуги, охрана, экономка Марья Семеновна… Хорошая женщина, верная душа, давно надо было на ней жениться… В завещании упомянуть… Поздно теперь переделывать. Ну, ничего, Герман парень хороший, он все исправит. Выделит ей чего-нибудь… Говорят, с хорошим зятем не теряешь дочь, а получаешь сына. Дочь, положим, он давно потерял, а вот сына – да, сына получил. И все же… Золя… Вот если бы вошла сейчас, пожалела отца, может, он и… передумал бы.
Ему показалось, что она вошла. Уставились на него беспощадные бульдожьи глаза, такие же, как у него самого.
– Золя… – прохрипел Голощапов, еле ворочая языком, сам не слыша своего голоса.
Вот и она не услышала. Не захотела услышать. Постояла, посмотрела и снова вышла. Зато он услышал, как защелкнулся за ней язычок замка. Значит, не помстилось, не померещилось. Была тут, посмотрела на него… и вышла. Вся вышла, совсем.
Нахлынула прохладная зеленая волна, подхватила медузу и потащила назад, в море. Медуза стряхнула с себя ненавистный песок, расправила купол, расправила щупальца и поплыла.
– Ты кому звонил? – спросила Катя.
– Тестю. Шефу моему, Голощапову.
– Ты… его предупредил? Зачем?
– Он тут ни при чем, – сказал Герман. – Он Саньку не похищал, это все Изольда. А Голощапов… Он страшный человек, но мне он много добра сделал. Я от него видел одно только хорошее. И я не хочу, чтоб менты его тягали по этому поводу. У него дом во Франции, вид на жительство, билет с открытой датой, пусть там пересидит.
– Но он же… Он же ее предупредит?
– Предупредит, – согласился Герман. – Ну и пусть оба катятся. Тебе что, так нужна ее кровь?
– Не нужна мне ее кровь, – поморщилась Катя, – но хотелось бы, чтоб она больше не возникала.
– Не возникнет. Изольда на этом деле истощила весь свой творческий гений. Вернее, даже не Изольда, а Фраерман. Мы его в театре видели. Я с ним разберусь, не беспокойся. Забудь.
Катя промолчала, прижимая к себе сына.
Они давно уже покинули тоскливый «индустриальный пейзаж» Лихоборских Бугров, вокруг них клубился и плясал огнями город. Герман затормозил у круглосуточного магазина. Ярко светились в ночном небе цифры 24 / 7.
– Надо Саньке купить что-нибудь поесть. У него зубы выбиты,
а у меня дома ничего такого нет, чтоб не жевать. Пойди, ты лучше знаешь, что ему нужно.Катю такая забота растрогала чуть ли не до слез. Слезы были близко, залегли прямо под веками, а сейчас едва не пролились.
– У меня денег нет, – смутилась она. – Я где-то сумку посеяла. Наверно, у тебя дома. Не дай бог, в машине у Алика… – Катя постаралась припомнить. – Он меня привез… Нет, из машины я вышла с сумкой. Значит, у тебя дома.
Герман протянул ей свой бумажник.
– На разграбление города. Ни в чем себе не отказывай.
Катя ничего не сказала, взяла бумажник и вышла из машины. А вот Санька на заднем сиденье тихонько хихикнул.
– Как вас зовут? – спросил он Германа, когда Катя скрылась в магазине.
Герман повернулся к нему.
– Герман Ланге.
– Вы – мамин хахаль?
– Хахаль? – переспросил Герман. – Да нет, я бы так не сказал. Даже не знаю, в каком я статусе. Надеюсь, жених. Ты как – не против?
– Нет, не против, – опять хихикнул Санька. – А что это за фамилия такая – Ланге?
– Фамилия немецкая, а что?
– Вы немец?
– Поволжский. Слыхал о таких?
– Нет…
Санька был немного разочарован. Поволжский немец – это какой-то неправильный немец. Ненастоящий. А он уже вообразил, как мама выйдет за этого Ланге и можно будет рвануть к бундесам. Вот было бы классно! Хотя… это ж надо язык учить…
Ему хотелось выяснить, как у этого Германа с деньгами. В общем-то, все и так ясно: тачка крутая, а на переднем пассажирском сиденье стоит кейс с лимоном.
– Ладно, о поволжских немцах как-нибудь потом потолкуем, хватит с тебя впечатлений на сегодня. Извини, мне надо позвонить.
Герман спохватился, что Никита Скалон ждет его звонка и волнуется. Он позвонил.
– Ну все, отбили, – весело доложил он. – Едем домой. Деньги не понадобились. Верну в первозданном виде.
«Ага, значит, бабки не его», – догадался Санька опять с легким разочарованием. И вдруг накатил стыд. Этот неправильный бундес ради него, незнакомого пацана, рисковал жизнью. Бабками тоже. К папане их пристегнул… С папани сталось бы сдриснуть, хотя от такого, как этот Герман, фиг сдриснешь… Как они ворвались в гараж – до сих пор в глазах стоит. Умереть – не встать!
Чувство стыда не было знакомо Саньке. Мама все пыталась ему что-то втолковать, рассказывала про какого-то Анатоля, который жил весело и кучеряво, не спрашивая, откуда бабки берутся, как будто кто-то почему-то взялся устраивать ему такую распрекрасную житуху, а за какие заслуги – ему и в голову не приходило спросить. Но сам Санька так и не сподобился прочесть «Войну и мир». Четыре тома – это ж убиться можно! Поэтому он пока не знал, что веселый и кучерявый Анатоль потерял ногу в Бородинском сражении.
Но сейчас ему стало стыдно. Впервые в жизни он почувствовал себя сволочью. Его спасли от чеченов, от рыжей людоедки, а он сидит тут и уже планирует, как будет чужие бабки тратить. Весь в папаню. При мысли об этом его тряхануло, словно электрическим током ударило. Горе в том, что он не знал, как быть хорошим. Привык жить беззаботной жизнью, которую кто-то по неизвестной причине взялся ему устраивать. Нет, почему кто-то? Он точно знал – кто. Мама и бабушка с дедушкой.
Катя купила несколько баночек мгновенного картофельного пюре, мягкий творог, шоколадные муссы, мороженое, соки, какао, молоко, десяток яиц – завтра она сделает сыну воздушный омлет! – и под конец прихватила бутылку ликера «Бейлиз». У Германа-то наверняка ничего такого нет, а Саньке надо бы – согреться.