Сломанный мир
Шрифт:
Душно цвели липы.
Он был ребенком — маленьким, потерянным, как и в большинстве таких снов (хотя даже если он видел себя в виде взрослого, это ничего не меняло — все эти сны заканчивались одинаково скверно, что бы он ни делал).
В какой-то момент ему показалось, что он видит свою мать — фигуру со светлым облаком волос — но она зашла в один из двориков, и он потерял её из виду. Он кинулся за ней, но никого там не нашел.
Продолжая искать ее, он вдруг заметил, что город на Синдзю
Он еще долго бродил по пыльным желтым цветущим улицам этого города, не-Синдзю, и безуспешно пытался найти хоть одну живую душу.
Наконец мать сама вышла к нему, появившись из-под одной из арок.
Вокруг бедер у нее были намотаны грязные окровавленные лохмотья. Она выглядела и двигалась как-то странно, настолько неправильно, что сознание сопротивлялось и не хотело принимать увиденное — одну бесконечно долгую секунду он не мог понять, что не так; потом увидел — она на костылях, а ниже бедер у нее нет ничего.
Этот сон он уже видел десяток раз, детали немного различались, но суть не менялась. Иногда он видел свою мать искалеченной, иногда — слепой, иногда — мертвой или умирающей. Где-то уже на середине сна он обычно понимал, наученный горьким опытом, что это сон, но менее противно от этого не становилось, и менее страшно — тоже.
— Ма... мама, — с трудом выговорил он, — что у тебя с но... что случилось?..
Она мягко, спокойно ответила:
— Да ничего особенного; не смотрела, куда шла — я же вечно рассеянная такая — под повозку попала... Не бери в голову...
То, как обыденно она вела себя — будто ничего не произошло, будто нет никакой особенной беды в том, что от его матери осталась только половина человека, кусок , — еще больше подчеркивало ужас зрелища.
Она приближалась, собираясь взять его за руку — орудуя костылями, двигалась резко, рывками, словно какое-то насекомое; и как же резал глаза контраст этих костылей и грязных лохмотьев — и ее прекрасного лица, ее золотых волос...
— Нет, нет, — он, дрожа, отступал, а она ковыляла к нему, продолжая спокойно улыбаться.
— Ну что же ты? Идем, мое сердечко...
В череде этих мутных полубезумных снов ему запомнился один очень ясный — словно он до этого бултыхался в болоте, а потом вдруг нырнул в чистое море.
Он приснился ему утром — после того как Гэрэл рано встал, намереваясь заняться делами, даже умылся, но зеленовато-серая темень за окном загнала его обратно в постель.
Едва он закрыл глаза, как сразу каким-то образом понял, что спит и видит сон. Раньше
подобное случалось с ним только под утро, на зыбкой границе между сном и пробуждением, и не с такой ясностью.Во сне было море. Северное и холодное даже на вид, стального цвета, непохожее на зеленоватое море в Синдзю.
Волны мерно набегали на скалистый берег. От берега отходила гряда каменистых островов и терялась где-то у линии горизонта, где серое море сливалось с почти таким же серым низким небом.
Самым странным было то, что, осознав себя во сне, он не проснулся, а продолжал видеть сон. От этого ему стало немного не по себе: он не был уверен, что сможет проснуться по собственному желанию, и понятия не имел, что для этого надо делать. А ещё появилось ощущение, что этот пейзаж ему знаком. Что когда-то такое уже было, но когда и где, он не помнил, и от этого будто пропасть под ногами разверзалась.
Кроме моря и тёмных скал, там ещё была каменная лестница — на ней он и стоял. Выщербленные ступени спускались прямо к морю; стоило ему спуститься вниз на несколько ступенек, и он оказался бы по щиколотку в воде. Волны лизали лестницу, с шелестом накатывались на покрывавшую нижнюю ступеньку гальку.
На нескольких ступенях лежали маленькие красные листики, похожие на пятипалые звёзды. Здесь стояла поздняя северная осень, и листва уже успела частично осыпаться с пробивающихся между скалами деревьев. Было холодно и очень сыро. С веток капала вода. Про такие пейзажи рюкокусские поэты любили слагать стихи. Что-нибудь про туман, улетающий вдаль клин журавлей и старость.
Он всё-таки сделал то, что ему хотелось сделать с самого начала: спустился на те самые несколько шагов вниз. Вода показалась ужасающе холодной даже сквозь кожу сапог. Волны мягко хватали за лодыжки и тянули за собой в море, прочь от берега.
В этот миг сквозь пелену этого странного сна он вспомнил другой, старый сон про это же холодное северное море, а затем ещё один и ещё. Он понял, что видел это место уже не один и не два раза: оно снилось ему часто, было отправной точкой для других снов, чем-то вроде убежища...
Он развернулся и стал подниматься обратно, решив дойти до самого верха лестницы: он вспомнил, что в других снах эта лестница куда-то приводила его. В сапогах хлюпало.
Лестница перешла в тропу, которая вилась между скал и тонких кривых деревьев; описав полукруг, тропа снова привела его к морю, на этот раз — к старому деревянному пирсу. У берега к нему была привязана лодка. Он прошел немного по пирсу, нашёл обрывок рыбацкой сети, обкатанное морем стёклышко, гнутую монету и пару крючков.
Странно: в этом сне не наблюдалось совершенно никакого сюжета, зато пейзаж и все предметы казались на удивление реальными. Когда-то давно, в детстве, он слышал, что во сне не чувствуешь боли. Он ради интереса провёл острием одного из крючков по подушечке указательного пальца. Боль казалась вполне настоящей, выступили капельки крови. Он слизнул их; на вкус кровь была такой же, как обычно.