Сливовое дерево
Шрифт:
— Мы пропустим вас, а там пусть кому надо разбираются, что с вами делать, — наконец решил высокий. Он отступил в сторону, все еще направляя винтовку на Кристину.
Молодой солдат открыл ворота и провел ее в лагерь. С противоположной стороны ждал другой солдат. Юноша что-то ему объяснил, отдал Кристине сумочку и кивнул. В знак благодарности она выдавила из себя слабую улыбку. Новый солдат повел ее в лагерь, крепко стискивая винтовку и краем глаза наблюдая за девушкой.
Кристина прижала руку к бурлящему животу и собралась с духом. Ей представилось, что она все еще чувствует смрад крематория и слышит окрики охраны и вопли заключенных. Она с трудом подавляла желание развернуться и убежать отсюда. В отдалении она видела приземистые темные бараки, похожие на ряды гробов для великанов, тянущиеся, покуда видел глаз.
Но, слава богу, насколько Кристина могла судить, они направлялись туда, где находились бывший учебный плац эсэсовцев и казармы охранников — прежде отдельная часть лагеря, о которой в бытность свою заключенной она только слышала. Когда они обогнули угол огромного кирпичного здания, девушка остановилась как вкопанная.
Перед ней лежало обширное слякотное поле, обнесенное электрической изгородью и разделенное заборами из колючей проволоки на отсеки, подобные загонам для скота. В этих клетках сидели, лежали и стояли в грязи десятки тысяч промокших от дождя, дрожавших от холода людей, некоторые без обуви и пальто. Большинство из них были одеты в истрепанную униформу — черные галифе, зеленые мундиры, серые брюки — здесь присутствовали цвета всех подразделений гитлеровской военной машины. Кристине показалось, что некоторые заключенные больны и умирают прямо у нее на глазах. Все выглядели мокрыми, замерзшими и жалкими. Тощие люди, находившиеся возле забора, осторожно просовывали дрожащие пальцы под электрическую изгородь, срывали травинки с другой стороны ограждения и жадно запихивали их в рот. Некоторые кричали, умоляя дать им еды и воды.
На мгновение Кристина почувствовала головокружение и покачнулась, предчувствуя обморок. Не иначе, она очнулась от долгого сна, она все еще узница Дахау, и лагерный кошмар еще не закончился. Девушка поднесла руку к раздраженному участку кожи за ухом и приготовилась нащупать короткий ежик вместо отраставших шелковистых волос. Но в руку легли мягкие пряди, и девушка дернула их, чтобы тонкие иглы боли отвлекли ее от мрачного зрелища. Затем боль утихла, и море заключенных снова оказалось в центре ее внимания.
«Неужели это все эсэсовцы?» — думала Кристина, оглядывая отчаявшиеся грязные лица в поисках отца.
Солдат рявкнул что-то приказным тоном и винтовкой указал ей идти дальше.
За огромным кирпичным зданием стояло другое, меньшего размера, построенное из булыжника и широких досок. Над дверью висел белый знак с большой буквой «А» в красном круге, а под ним табличка: «Отдел по военным преступлениям. Подразделение военно-юридической службы. Штаб Третьей армии Соединенных Штатов». У открытой двери ждала очередь из немецких пленных. Кристина вглядывалась в каждого, но знакомых лиц не обнаружила. Немцы входили внутрь и сразу же упирались в висевшие на стене на уровне глаз фотографии лагеря, изображавшие изможденных узников и груды трупов.
Солдат провел Кристину по длинному сырому коридору, вдоль которого располагались камеры; двери были открыты, и какие-то люди, видимо журналисты, фотографировали и делали заметки. Повсюду находились американские военные, а в камерах лежали немецкие пленные, скорчившиеся, стонущие, выпачканные грязью и кровью. Кристина останавливалась у каждой двери, сколько могла, пытаясь высмотреть среди допрашиваемых отца. Но разглядеть искаженные лица не представлялось возможным.
В конце коридора сопровождавший Кристину солдат поднял руку, веля ей подождать у двери кабинета, которую охранял другой американец. После того как ее провожатый ушел, из камеры вылетел голый по пояс мужчина с жирными черными волосами, шлепнулся на пол рядом с ней и стал пытаться встать на ноги. Кристина, крепко прижимая к груди сумку, прислонилась спиной к двери кабинета. Наконец упавшему удалось подняться, и он, весь трясясь, оперся о стену, вскидывая руки, словно защищался от ударов. На нем были высокие черные сапоги и в клочья изодранные черные галифе. Кристина пригляделась к нему — нет, он ей незнаком. Она отвернулась и обнаружила, что может беспрепятственно смотреть в другую камеру, где офицер только что закончил допрос.
— Встать! — заорал офицер по-немецки. — Встать!
На полу в луже крови лежал человек в расстегнутом зеленом кителе в темных пятнах. Пытаясь подняться на ноги, он
схватился за край табурета. После второго приказа ему удалось встать, и он вслепую потянулся к офицеру.— Уж прикончили бы меня сразу, — простонал он.
Американец оттолкнул его и захлопнул дверь камеры.
Наконец дверь кабинета раскрылась, и Кристину, дрожащую, с подступающей дурнотой, ввели внутрь. Один солдат отобрал у нее сумку и вывалил содержимое на пол, а другой заставил девушку поднять руки вверх и ощупал ее подмышки, пробежал пальцами вверх и вниз по всему телу, включая область под грудью и внутреннюю поверхность бедер. За металлическим столом с табличкой, гласившей «Полковник Хенсли», сидел седовласый офицер с морщинистым лицом, в тяжелых очках в черной оправе и рылся в стопке документов. Не поднимая глаз, он произнес что-то по-английски.
— Я ищу отца, — объяснила Кристина, стараясь говорить спокойно и надеясь, что американец понимает ее. — Он попал сюда по ошибке.
Тогда полковник Хенсли взглянул на посетительницу, держа в руках лист бумаги.
Солдат, который обыскивал Кристину, что-то сказал офицеру, опустил ее руки и пихнул вперед.
— Английский? — осведомился полковник, не отрываясь глядя на нее.
Девушка помотала головой, и сердце ее упало. Как она может чего-нибудь добиться, если никто из них не говорит по-немецки? Вот если бы вернуться к воротам и позвать высокого охранника, но это невозможно.
— Мой отец, — произнесла она по-английски, высоким и стесненным голосом, — не нацист.
Полковник Хенсли отложил документ и откинулся на стуле.
Кристина указала на разбросанное содержимое сумочки.
— Ja? — она взглянула на офицера, вопросительно подняв брови.
Тот кивнул.
Она опустилась на колено и собрала вещи, затем показала полковнику отцовскую солдатскую книжку. Полковник взял ее и пролистал без малейшего интереса. Когда Кристина протянула пачку потрепанных писем, он покачал головой.
Дрожащими пальцами она потянула бечевку, которой была перевязана пачка, пытаясь распутать тугой узел.
— Я прочту вам одно письмо, — умоляюще проговорила она, осознавая, что американец ничего не поймет, но надеясь, что он услышит отчаяние в ее голосе. — И вы увидите: он был простым солдатом регулярной армии, который хотел лишь вернуться к своей семье.
Полковник Хенсли швырнул солдатскую книжку через стол. В груди у Кристины занялась холодная воронка страха. Что сделать, чтобы заставить офицера выслушать ее? Она закатала рукав. Полковник сидел прямо и смотрел на ее руку, затем вздохнул и снова покачал головой. Он вырвал из блокнота лист бумаги и записал ее номер.
— Name? — спросил он, передавая ей ручку. После того как она написала свое имя под номером, полковник что-то сказал одному из солдат. Тот взял девушку за плечо и вывел из кабинета.
Глава тридцать шестая
Кристина ждала в зловонном пустом помещении с цементными стенами. Три жирные мухи жужжали вокруг голой заляпанной грязью лампочки, на цепочке свисавшей с потолка. Девушка сидела на краешке единственного стула С широкими подлокотниками, толстыми ножками и запятнанными кровью ремнями для пристегивания рук и ног. Солдат запер ее здесь, звук задвигаемого засова пронзил пространство, как выстрел. Кристина с колотящимся сердцем и дрожащими коленями неотрывно смотрела на клепаную стальную дверь и размышляла, не отправят ли ее в конце концов в женский барак. Ноготь вонзился в запястье. Если ее снова запрут в Дахау, она сойдет с ума.
Возможно, именно в этом и состоял план Штефана, и похищение отца было частью коварного замысла. Он ведь говорил ей, что американцы держат женщин в Дахау. Легче всего избавиться от свидетельницы, не запачкав собственных рук, — заставить американцев арестовать ее.
Чтобы не сидеть без дела, Кристина стала выбирать из отцовских писем самое подходящее. Должен же у американцев быть переводчик. Она просматривала размазанный текст в поисках строк, рассказывающих о пребывании отца на русском фронте. Время от времени через каменные стены просачивались приглушенные крики, словно исходившие из темных глубин океана, а затем раздавались страдальческие вопли. Кристина сосредоточилась на знакомых словах отцовских писем, стараясь отвлечься от этих звуков.