Слепой Орфей
Шрифт:
Пришел в себя он тоже под бормотание ведьмы. Малец лежал на чем-то мягком, а ведьма сидела на корточках около. Голая, но тело больше не светилось. Зато горела сальная свечка.
Не переставая бормотать, ведьма запихнула ему в рот кусочек соленого кровоточащего мяса и тут же, приподняв голову отрока, влила в него горького травяного настоя. Малец наконец-то разглядел ее лицо. Нет, не старуха, но и не сказать, что молода. Не красивая и не уродливая. Непонятно какая, не похожая ни на одну из виденных Мальцом женщин.
От питья Малец опять «поплыл», зато ноги перестали болеть. Ведьма
Ведьма на четвереньках же начала пятиться. Отвисшие груди проволоклись по животу и ногам Мальца. Поскуливая и повизгивая, ведьма принялась вылизывать ему пах. Сердце отрока ударило, дважды подпрыгнуло и остановилось. Он перестал понимать: жив или умер. Чувствовал только ведьмин язык да то, как распирает изнутри.
Сердце не билось, но грудь и плечи будто раздались. Малец хотел спросить: что с ним? Но в горле заклокотало рычание. Невиданная мощь толкнула вверх. Малец вскочил… и тут же повалился на карачки. Стоять на ногах стало трудно. Тут отрок глянул на свои руки и ужаснулся. Толстые, как корни старого дерева. Жесткий бурый волос, густой, как мех, ладони – с медвежью лапу. Четырехпалые, с желтыми кривыми когтями. Но все же ладони, а не звериные лапы.
Впереди маячило-белело тело ведьмы. Она как-то уменьшилась, умалилась…
Ноги толкнулись сами и бросили грузное тело вперед. Когти рванули шкуру на полу. Ведьма обернулась, глянула снизу, из-под руки, и прижалась к полу. Лицо ее тоже стало меньше, испуганное.
В горле опять родилось рычание, и ведьма поспешно задрала зад.
Мохнатое могучее тело рванулось вперед, упало на ведьму сверху. Окостеневший член воткнулся с маху, как рогатина. Ведьма завизжала.
Внутри мохнатого тела бушующее пламя скрутилось до копийного жала и выплеснулось красным огнем в ведьмино нутро.
И могучий зверь сгинул. Мощь покинула отрока, он соскользнул со спины ведьмы и вытянулся на замаранной шкуре. А ведьма легла рядом, повернула к себе его голову, поцеловала мокрыми губами.
– Бурый,– прошептала она.– Ты – Бурый!
Отрок ощутил наполнившее всю его сущность тепло и радость. Могутное имя. Его.
– Быть те сильным и страшным, Бурый! – Ведьма прижималась к нему, ластилась.– Не забудь меня, Бурый!
– Нет,– хрипло сказал он.– Не забуду, не бойся.
Ведьма вскрикнула радостно, захохотала, набросилась, затормошила, разожгла и соединилась с ним уже в человечьем облике. Вышло совсем не так, как прежде. Но хорошо.
А ведьма баловала его, кормила, поила, плясала для него, не хромая уж, и нога без лубков.
И отрок, нет, не отрок уж – Бурый, дивился, куда делась ее колченогость. И не боялся более, потому что понял свою силу.
– Где ж хромота твоя? – спросил.
– Нету, избавитель! – Ведьма захихикала, завертелась, а потом зажгла еще целых три свечи. Чтобы увидел Бурый, как помолодела она, и порадовался. И он порадовался, не зная еще, что взяла ведьма его юность. Себе взяла. Но когда узнал он – не обиделся. Потому что сам теперь брал у других. Научился.
Утром ведьма вывела его к Дедке.
Маленьким
показался ему ведун. Много меньшим, чем ране.А Дедко ухмыльнулся широко.
– Ну? – спросил.
– Бурый! – сказала ведьма.– Бурый он! Чуешь, старый?
– Ох, чую! – Дедко прикрыл ладонью глаза и попятился.
Но то был притворный страх. Не скоро еще сравняется с ним ученик. А когда сравняется, Дедки уж в сем мире не будет. Так установлено.
Ели в огроменном зале, где Бурый давеча печь топил. Отрок сидел за длинным столом, в центре. Справа – Дедко, слева – хозяйка. Да та не столь ела, сколь прислуживала. Подкладывала Бурому, подливала, вилась вкруг него ужицей.
– Пей, любезный, ешь, любезный…
И он наворачивал. Добра еда, а питье – и того лучше.
– И как ты, мать, зелье духмянишь? – спрашивал по третьему разу Дедко.– Чиста июльска роса!
– А то! – Хозяйка расплывалась улыбкой.– Мне лешай тутошний сам корешочки-травки тягает, а уж варить-дарить за сто лет научилась. Хошь, такое зелье сделаю, старый, что юнаком обернешься? Али такое, что козлом толсторогим заделаешься, ась?
Дедко захихикал.
– Не,– сказал,– молодым мне навроде ни к чему. А уж козлом, так тут твое зелье против меня слабо!
– Спробуем? – сощурилась ведьма.– Я теперича молоденька, надоть третьего кобеля завесть!
Дедко отставил чару, запустил персты в нечесану бороду, тоже сощурился… и сложив из изуродованной руки кукиш, наставил на хозяйку.
– Нутко, мать, зачинай плясать! Подолом крутить, меня веселить! – пропел он высоким голосом. И застучал правой рукой по черным доскам, так же припевая:
Ой-хо! Ой-хохо!Скачет милка высоко!Высоко-высоко!Милка черноока!Личко красное!Губки ласковые!И к изумлению ученика, ведьма принялась кружить да подпрыгивать на месте пьяным тетеревом. А лицо ее стало злое-презлое. Дедко же поколачивал по столу шибко и весело да подпевал:
Ой-хо! Ой-хохо!Скачет милка высоко,Легки ножки пляшут,Нету милки краше!Наконец ведьма изловчилась совладать с руками-ногами да сотворить противные чары. Пыхтя и отдуваясь, она плюхнулась в деревянное креслице и злобно плюнула в сторону обидчика. Не достала.
– А ты мне подначки не кидай! – ухмыльнулся ведун.– Я те не мужик черный.
– Сподтишка меня достал! – обидчиво прохрипела ведьма.– Другой раз ужо поплачешь!
– И другой раз, и третий! – Дедко захихикал.– Ладноть, чё нам с тобой рядиться, праздник губить? Пошутил я. Посчитаемся, не серчай!
– Ыть тебя, старый! – Хозяйка махнула рукой.– Посчитаемся! Уймись! За него от,– кивок на Бурого,– все долги с тебя вон!
Встала, обняла голову отрока, проворковала на ушко:
– Пусть энтого Дедку лиховина пожрет, брось его! Останься со мной! Нежить тя, холить да ласкать буду, как никто!