Чтение онлайн

...Гроза отшумела в полночь. Югов уговаривал их остаться, но Ляля сказала, что у нее неотложные дела.

— Ничего, дойдем до станции пешком, а там на такси, — успокоил профессора Серебров. — Да и прогуляться после дождя одно удовольствие...

— Так-так, — понимающе улыбнулся Югов. — Только не заблудитесь...

— До свидания, Викентий Александрович!

Ночь была темная. Тучи все еще тяжко ворочались над притихшим мокрым лесом.

Серебров и Ляля шли не спеша. Сначала они поднялись на пригорок, где росла малина, а потом спустились в овраг — к небольшому озерку, на берегу которого стоял детский

— Хорошо, — сказала Ляля.

Прямо против них, на даче Каракозова, светилось на втором этаже большое окно. Взлохмаченная бородатая тень, скрестив руки на груди, быстро ходила по комнате.

Вдруг Ляля не то вскрикнула, не то охнула и быстро схватила Сереброва за руку.

— Смотри, — прошептала она.

Лохматая тень Каракозова исчезла, и на ее месте у окна появилась другая — поджарая, с прямой плоской спиной и острым носом.

— Ну что ты испугалась, чудачка, — сказал Серебров. — У него гости.

— Гости? — она покачала головой. — Ты помнишь этого поджарого типа?

— Первый раз вижу... Ну и что из этого?

«Вот смешная какая!» Он погладил ей руку.

— Хорошо, я зайду к Каракозову.

— И не смей!

Ляля сжала его ладонь.

— Почему?

— Я боюсь...

— Ничего страшного, — сказал Серебров. — Каракозов еще на той неделе обещал мне книгу Хаузена о культуре народов майя. Если хочешь, пойдем вместе.

— Нет.

— Ну ладно. Так ты жди меня.

Он легко взбежал по темной лестнице.

Было похоже, что Каракозов ждал его у порога. Он сразу открыл дверь.

— Вы ко мне?

Голос у него неприветлив:

— Чем могу быть полезен?

Серебров окинул взглядом холостяцкую комнату — никого.

— Я вас оторвал от работы?

— Нет-нет...

— У вас гости?..

— Вы по делу? — не отвечая на вопрос, спросил Каракозов.

— Да, — сказал Серебров. — То есть, нет...

Каракозов насмешливо рассматривал позднего посетителя. Он даже не пригласил его войти в комнату.

Пауза затянулась.

— Не нравитесь вы мне, Серебров, — сказал Каракозов. — Ну да ладно. Раз пришли — входите, садитесь.

— Спасибо... Только я ведь к вам правда по делу. Вы мне книжку обещали. Был в гостях, проходил мимо, вижу — свет...

— Ах книжку! — вспомнил Каракозов, словно бы чему-то обрадовавшись. — Сию минуту.

Он вышел в соседнюю комнату, и Серебров слышал, как поскрипывала под его ногами старенькая стремянка.

«Неужели показалось?»

Но тут же отбросил эту мысль — он не мог ошибиться: и освещенное окно, и лохматая фигура Каракозова, и поджарая тень — все это было. Почему Каракозов хитрит?

Он прислушался. За дверью разговаривали шепотом... Потом появился хозяин дачи — он вышел стремительно, держа в полусогнутой руке книгу в синем переплете. Дверь оставалась открытой одно мгновенье, но взгляд Сереброва успел сфотографировать внутренность кабинета: слева стеллажи, справа стол, над столом картина Айвазовского. Чернильный прибор, на вешалке — светло-серый плащ и... чьи-то ноги в коричневых туфлях с большой медной пряжкой — у самой двери.

— Вот вам Хаузен, — неодобрительно хмурясь, сказал Каракозов.

На улице опять стал накрапывать дождь. Ляля стояла под сосной.

— Он ушел, — торопливо проговорила она и показала в сторону леса. Там лежала непроглядная тьма.

Редакция помещалась у широкого моста через залив в большом двадцатиэтажном здании, похожем на серый утюг, который, повинуясь властной руке хозяина, казалось, готов был ринуться на соседние дома и на людей, беспомощно копошившихся у его массивного основания.

Джеферсон вышел из скоростного лифта на площадке десятого этажа. И тут же его подхватил стремительный поток вечно спешащих и вечно опаздывающих куда-нибудь служащих. У всех был такой вид, будто их долго и весьма тщательно пережевывали, прежде чем выкинуть в этот унылый, бесконечно длинный коридор, — мятые пиджаки, мятые желтые лица, мешки под глазами, мешки на щеках, мешки на подбородках... Но зато деловитости в них было столько, словно судьба целого поколения зависела от того, успеют ли они вовремя добежать до конца коридора или нет. В руках у одних были исписанные разноцветными чернилами рукописи, у других — ленты корректур. Третьи оживленно прохаживались у дверей, за которыми суровый редактор или не менее суровый заведующий отделом решали тем временем их судьбы — быть может, и еще одну ночь придется коротать в ночлежке или в парке, накрывшись пухлой газетой.

Джеферсон не числился в штате. Сегодня с утра он обегал уже не одну редакцию в надежде получить хоть какую-нибудь работу. Но с ним особенно не церемонились. Небритое лицо, рыжий потертый пиджак и шляпа, похожая больше на безухий башлык, нежели на изящное изделие из фетра, ботинки, с необыкновенной жадностью требующие каши, руки, черные с огрызанными ногтями, — все это производило далеко не приятное впечатление, и Джеферсона, как правило, не пускали дальше порога.

Но сегодня он почему-то верил, что здесь, именно здесь ему повезет. Это было странное чувство, но оно почти никогда его не обманывало. И в лифте, и в толпе мятущихся журналистов на десятом этаже, и у дверей, обитых желтой кожей, где люди с малокровными лицами и грустными голодными взглядами ждали, не имея почти никакой надежды на удачу, всюду Джеферсон ощущал себя совсем иным человеком — человеком, которому сегодня непременно повезет.

Он верил так страстно, что пренебрег очередью у двери, оттолкнул какого-то астеничного молодого человека, пытавшегося заглянуть через замочную скважину в святая святых, и смело вступил в кабинет главного редактора...

В комнате было сильно накурено, столы и стулья расставлены в полном беспорядке, всюду кипы бумаг, старых газет и брошюр; здесь же, на книгах и на газетах, сидели люди с воспаленными глазами и желтыми от никотина пальцами — все вместе они о чем-то громко кричали, обращаясь к тучному человеку с тростью в одной руке и шляпой в другой. Очевидно, он собирался уходить, но его задержали — лицо его было покороблено гримасой недовольства, рот делал жевательные движения, а глаза сразу же тупо уставились на вошедшего Джеферсона.

— Что?!. А?!. — воскликнул он, внезапно оживляясь и тыкая Джеферсона в грудь толстым набалдашником.

Джеферсон растерялся.

Толстяк залился веселым смехом.

— Работу, не правда ли?..

Весело засмеялись и все остальные, восседавшие на столах и стульях в этом необычном кабинете.

Толстяк обошел Джеферсона со всех сторон, словно не сотрудника брал в свой штат, а покупал раба на черном рынке. Джеферсон даже приоткрыл рот, готовясь продемонстрировать свои великолепные зубы, но редактор снова залился смехом и громче прежнего прокричал: