Следствие ведут дураки
Шрифт:
— Ого! — сказал Иван Александрович, ежась. — Русского!..
Перед входом торчали два огромных фонаря, выполненных в форме человеческих скелетов, а яркий свет наполнял собой огромные прозрачные черепа, отчего непостижимым образом достигался эффект достоверности, почти жизненности застывшего красноватого стекла лиц.
Перед полуоткрытой дверью, пошатываясь и корча полуконвульсивные мины, стоял какой-то вдрызг обкуренный субъект и вяло тянул «дурь» из огромного «косяка». В субъекте Астахов, к своему ужасу, признал того самого здоровяка, что держал Гарпагина, когда негр колотил его битой по мягкому месту. Правда, признал не без труда. Потому что на этот раз на парне
В этот момент открылись двери клуба и вышел тот самый негр, что колотил Гарпагина.
Он был во всем белом, мускулистую шею перетягивал белый же кожаный ремешок с заклепками. На правом предплечье негра светилась татуировка.
Увидев эту парочку, то бишь чудо в рыболовном неводе и бейсбольного негра Лафлеша, Моржов ахнул и пожелал, чтобы его разразил гром. Прямо как пират семнадцатого века, промышляющий где-то в районе Карибского моря экспроприацией испанского золота.
— Так, понятно, почему все эти парни так реагировали на название этого клуба, — боязливо пробормотал Астахов. — Помнится, еще папа говорил, что этот Николя женщинами не особо интересуется. Непонятно только, в таком случае, зачем он с собой всюду таскает эту дуру Настьку. Для экзотики а ля русс, что ли? Осип… Осии-ип!
— Чаво?
— Да я такого даже в самых отвязных клубах Питера и Москвы не видел!!
— Погоди, — предупредил его Моржов. — Не дай Бог, на чаво-нибудь еще хужей (слово «хужей» произносилось Осипом с ударением на последний слог) наглядишься. «Маррруся а-ат-вии-ичала, что енто всего хужее-ей, и в грррудь себе вонжала… ух!.. шашнадцать столовых ножей!»
И дуэт Ваня Астахов — Осип вошел в предел клуба «Селект».
Осип оказался прав: внутри было «еще хужей».
Только что был предночной сумрак, болезненно раздираемый разноликими ножами неона. Пополз мелкий дождик, с автострады пахнуло пронизывающей свежестью, — но тут же все это как отрезало ударом огромного ножа, мягко ухнули закрываемые двери, и на головы Осипа и Ивана Саныча во всем своем грохочущем и переливающемся дешевом великолепии опустился «Селект».
Они очутились в довольно большом зале, с одной стороны окаймленным длиннейшей стойкой бара, изогнутой по синусоиде, длиной едва ли не в пятьдесят метров. У дальней стены, где под струями размытого света, вокруг полированных металлических столбов извивалось несколько почти полностью раздетых тел, танцовщиц и танцовщиков вперемешку.
Да и у стойки бара сидели вполне приличные молодые люди, некоторые даже с девушками. Правда, большинство девушек было довольно вызывающего вида, а многие из, с позволения сказать, парней казались вполне определенной ориентации, и это можно было заключить по серьгам, жеманным манерам и буквально облипающим их кожаным штанам. Ваня Астахов, который по паспорту был просто обязан вести себя примерно так же, а то и хлеще, а одет был почти аналогично, скорчил недовольную гримаску:
— Русский экстрим… да одни пидоры!
— Ета точна-а, — подтвердил Осип и, подойдя к стойке бара, за которой суетилось два бармена, оба почему-то в псевдобуденновках, заказал четыре пива. Заказал, разумеется, на чистом русском языке, и, что характерно, был понят.
И тут Осип и Астахов увидели Настю.
Она спустилась в зал с лестницы, ведущей на второй
этаж. С ней был хмурый Николя Гарпагин, под глазом которого красовался живописный фингал. Настя заметила присевших за один из немногих свободных столиков Осипа и Астахова и направилась к ним.Секунду поколебавшись, за ней последовал и Николя.
— А, Настюха! Здорово живешь! — громогласно приветствовал ее Осип. — Где шляисси, а? Второй день к Семенычу носа не кажешь.
— А ну его.
— Как ета «ну»? И ты, Николай, присаживайси! Хто ето тебе «фонарь» прилепил?
— Да ну их!.. — в тон предыдущему ответу Насти ответил Николя.
— Что-то у вас с Настюхой ентот… репертуарт скудный-от какой-то, — глубокомысленно заметил Осип. — Стало быть, вот в ентом бардаке ты и работаи-ишь, Коля? — протянул он.
Тот недоверчиво покосился на Осипа, очевидно, вспомнив, как последний уложил его одним ударом, и буркнул:
— Да что ты прицепился? Кто в клубе работает, кто «фонарь» прилепил!.. — передразнил он голос Моржова. — Да ты же, между прочим, и прилепил!
— И за дело, — назидательно изрек Осип, выливая в глотку первое пиво, — неча тебе отца колошматить было, как паршивую собачонку.
— Да чтоб он провалился вместе со своим Жаком, скавалыга хренов! — воскликнул Николя.
— Уже… — мрачно заметил Астахов.
— Что значит — уже?
— Уже провалился, говорю. То есть не дядя Степан, а Жак. Убили его сегодня ночью.
Николя взмахом руки убрал с потного лба налипшие длинные волосы и выговорил раздельно, почти по слогам:
— Уби-ли? Жа-ка? Да что ты такое молишь? (Николя, верно, хотел сказать «мелешь», но волнение, истинное или напускное, и не очень глубокое знание родного языка не дали ему сделать этого.) Как — убили?
— А вот так. Шарахнули чем-то по голове, и никаких гвоздей.
— Кес ке се — «никаких гвоздей»? — пробормотал Николя. — Я, верно, все-таки не очень хорошо владею русским. Причем тут гвозди?
— Да ни при чем. Убили Жака и стырили у твоего папани какой-то сейф из подвала. Вот так.
Николя выпрямился.
— Сейф? Знаю я его сейфы — наверно, какая-нибудь железная коробка с разным хламом, которую он величает сейфом только по малоумию. И конечно, он подумал на меня? — холодно сказал он. — Нет, не отвечайте, я и так знаю. Папаша считает меня способным на любую подлость, я это прекрасно знаю. Наверно, он думает, что ради денег я готов пойти на все, как он сам? Да он ради своих проклятых франков готов родную мать продать, если бы она у него была!! Он, наверно, постоянно жужжал вам в уши, какой у него омерзительный сын и как он не уважает отца. А за что мне его уважать? За то, что он крысил деньги на самые необходимые… э-э-э… надобности? Он же с пятнадцати лет не давал мне и франка, а когда я учился в Сорбонне, недолго, правда, я вообще чуть ли не голодал…
— …потому что просаживал все свои доходы в казино и на пьянки в своем Латинском квартале, — вдруг перебила его Настя, — ты мне уже рассказывал. И если бы Степан Семеныч тебе что-либо давал, то ты и это спустил бы. Впрочем, месье Гарпагина это нисколько не оправдывает. Значит, Жака убили? Жалко… жалко Жака. Нормальный был мужик. Кому это он не угодил? И что, наверно, там полон дом полицейских?
— Совершенно верно, — холодно сказал Иван Саныч. — Там наличествовал некий комиссар Руж, такой забавный толстячок, которому лучше бы в рекламе пива сниматься, чем сыскную деятельность практиковать. — Он отпил пива, о рекламе коего только что упоминал, а потом, соорудив на лице озабоченную мину, не заставившую бы усомниться в его незаурядных актерских способностях, проговорил: