Чтение онлайн

Таниус откашлялся, собрался с мыслями и начал свой рассказ:

— В ночь после твоего загадочного исчезновения на побережье обрушилась страшная буря. Причем слово «страшная» совсем не отражает того, что тут творилось, — морские волны бились о скалы с такой силой, что земля под ногами тряслась. От разрядов молний было светло, как днем, ливень стоял сплошной стеной, словно начался всемирный потоп, а уж грохотало так, что уши закладывало. Если бы мы вовремя местечко под скальным обрывом не нашли, смыло бы нас в долину, как щепки в половодье. Признаться, я тогда подумал, что приснопамятный Конец Света наступает. Связан ли этот ураган с тем, что случилось с тобой? — не знаю. Но вот то, что случилось дальше, к

тебе имеет непосредственное отношение. Через две недели к берегу — тому, где еще недавно была пристань, — подошла фаценская военная галера. Догадываешься, кто ею командовал? Кто идет за нами по пятам? Да, это был он — генерал Альдан Гористок. С ним были лучшие бойцы его легиона. Но если бы это было все! Его сопровождали служители Храма и даже рыцари Храма. Ты понимаешь, что это значит?!

Еще как! Это были не просто бойцы, не просто рыцари. Знамя веры защищало их лучше, чем броня, сила Света давала им невероятные способности. Каждый из храмовников в сражении стоил сотни, вместе они могли сокрушить любую армию. В имперских хрониках говорилось, что рыцари Храма идут в бой лишь в том случае, когда Храму угрожает гибель. Они не принимали участия в минувшей войне, но именно их незримое присутствие не позволило данийской Коалиции уничтожить проимперский Единый Храм и в дальнейшем примириться с фактом его существования. Более того, за двести лет имперского владычества храмовые рыцари никогда не покидали свою неприступную горную крепость Гранселинг. И только сейчас, когда мир вздрогнул и зашатался, пробил их час.

— Эта отборная команда обыскивала Лусар несколько дней, — продолжал Таниус. — Мы были вынуждены скрыть следы нашего присутствия и отступить от замка, а наш отважный Сток, рискуя жизнью, залез на прибрежную скалу и ждал, пока противник не уйдет. Поскольку храмовники являются опытными следопытами, то я всерьез опасался, что ты мог попасть к ним в руки. Но они так и ушли ни с чем. Галера, развернув паруса, отплыла на запад, в открытое море, а мы остались ждать. Вот и дождались…

— Хорошо, что дождались. А то, что харчи меня дождались, и вовсе замечательно. Кстати, откуда баран взялся? Сами подстрелили?

— Да куда нам. Трейсин два раза в деревню спускался — вон там, внизу, домики белеют. Он оттуда привез и барашка, и индюшку, и еще много чего. Народ там, конечно, бедный, голодает по случаю весны, но я дал столько золота, что им хватит заново деревню отстроить. Как же ее… э-э… запамятовал. Почтенный Гумо, как деревушка именуется?

— Луса, по имени замка, — пробормотал Трейсин. Наши взоры скрестились. Он не должен был так долго на меня глядеть. Он не должен был этого говорить. Не должен был, потому что я понял сказанное. И он понял, что я понял. Зрачки на мгновение расширились, как у кошки, и тут же приняли прежний вид. Я сделал вид, что ничего не заметил. Поверил ли он в это? — осталось загадкой. На память пришли меткие слова Бубая-младшего: «А ваш товарищ очень странный…» Да, временами заметно, и этот случай добавился в копилку со странностями.

— Завтра утром возвращаемся в Эштру, — во всеуслышание сказал я и искоса взглянул на Трейсина. На этот раз никакой реакции не последовало.

Стоял теплый весенний день. Мы, спустившись с гор, ехали в деревню по тропе, идущей через цветущие яблоневые сады.

Я вдыхал полной грудью восхитительный, чистый сельский воздух, пронизанный тонким цветочным запахом пыльцы которую переносили на своих лапках мириады суетливых пчел и, казалось, не мог надышаться. Это был запах детства, я вновь возвращался назад, сквозь десятки лет, в родную деревушку. Где бы ты ни скитался, в каких удивительных краях ни пришлось бы тебе побывать, тебя всегда тянет назад, на свою маленькую родину.

В те прекрасные годы, наполненные

наивными детскими мечтами, маленький босоногий мальчуган сломя голову носился по зеленым лугам, пил ледяную воду из прозрачных горных ручьев и карабкался на могучие дубы — какими же они тогда были большими! Мир распахивался передо мной, словно бесконечная книга, обо всем хотелось узнать, постичь каждую травинку в поле, каждую букашку, взлетавшую к солнцу на тонких крылышках. И вслед за ней хотелось воспарить самому, увидеть землю с высоты птичьего полета.

А потом, уставший и счастливый, я возвращался домой, нарвав охапку полевых цветов, и у дверей дома меня встречала мама. Я дарил ей цветы, получая в ответ лучезарную улыбку и большую кружку парного молока. И я взахлеб рассказывал все то, что увидел в тот день, а мама внимательно слушала, ласково трепала меня по волосам и говорила: «Все-то тебе надо разглядеть, обо всем узнать, мой маленький непоседа». Я и сейчас такой, только мир с тех пор стал меньше, а проблем — больше.

— Давайте заедем в Лусу и поблагодарим ее жителей за то, что они помогли нам, — сказал я, подмигивая нашему проводнику и снабженцу.

— А чего бы и нет? Запросто! — неожиданно легко согласился Трейсин, поставив меня в большой тупик. — Люд там добрый, веселый. Мене, звестимо, там ведают, стало быть, и вас приветят с разверстыми объятиями.

В полдень мы въехали в Лусу. Что-то здесь было не так. На улицах не было не то что ни одного человека, а вообще ни единого существа. И ни единого звука. Не мычат коровы, не гакают гуси, не дерут горла петухи. Что произошло?

В полной тишине мы доехали до деревенской площади с неизменным колодцем посредине, вокруг которого, собственно, деревня и выросла. В такую жару стоит напоить коней — Таниус вытащил из колодца ведро, полное чистой прозрачной воды и вылил в поилку.

— Стойте! — раздался хриплый вопль из ближайшей канавы, а затем из травы на свет выполз старик. — Не пейте, вода потравлена…

Таниус энергичным рывком отдернул Вороного, уже тянувшегося к долгожданной воде. Мы подскочили к старику — тот едва дышал.

— Усе… усе померли, кто воду пил… ни куренка ни спаслось. Я… мене гадюка куснула недавно… выжил. Яд сразу не берет, засим и муки такие принимаю, о-ох, как внутрях жжет!

— Кто! Кто это сделал?! — закричали мы, перебивая друг друга.

— Не… не знаю… Не свои — точно… А пришлые в деревню не являлись… О-о-о! — застенал пуще прежного старик, изогнулся в судороге и исторгнул изо рта черную жидкость. Через минуту все было кончено.

— Какому же душегубу вздумалось потравить мирную деревню?! — процедил сквозь зубы Таниус. — Ух, я бы того злыдня на кусочки разорвал, на полосочки порезал, в мелкую кашу порубил!

— Пойдемте отсюда, не будем тревожить мертвых, — прошептал я.

Когда покидали опустевшее село, вид у всех был подавленный. Вот он каков, Конец Света, — безумие достигает наивысшего значения и наносит свой роковой удар руками какого-нибудь жалкого и убогого подлеца, за свою убогость таящего обиду на весь род людской. Как все это жестоко и… бессмысленно. И все смотрят на меня. А я что могу? Я даже не знаю, куда мне теперь идти, кого спасать, где искать тот путь Света? Следствие зашло в тупик, и выхода из него я пока что не вижу.

— Странные вещи здесь творятся, — обращаясь только ко мне, вполголоса произнес Штырь, когда вымершая деревня скрылась за поворотом. — Я бы сказал, что всех их отравили Упокой-травой, но она растет только в горах Фацении. Откуда же ей взяться на зеленодольской окраине?

— He знаю. Откуда угодно. Скажем, из твоего рюкзачка

— Я сперва тоже так подумал. Но этот флакон — на месте полон и плотно закупорен. Зато другой — серебряный, с кислотой, — превратился в какую-то белую пыль, словно сгорел. Естественно, кислота прожгла мешок насквозь.