Чтение онлайн

Алларион оскалился.

— Ты дал Максиму тот же обет, что и я.

Да. Но лишь я один его соблюдаю.

Он сжал кулаки, вновь сопротивляясь тому, насколько слова его скакуна походили на правду. Если он поддастся, они разорвут его надвое.

Алларион был фэйри слова и готов был бороться до последнего вздоха, чтобы воплотить замысел Максима. Равенна будет жить свободной от тирании Амаранты; жертва ее родителей будет отомщена. Но ни один фэйри не мог устоять перед зовом азай — они были предназначены друг другу самой судьбой.

Отказаться от Молли полностью значило бы отречься от всего доброго, что было в нем.

Его честь или его пара.

Такого просто не может быть.

Белларанд выдохнул с раздражением. Щелкнув хвостом с возмущением и задев им бок Аллариона, единорог направился обратно к лесу.

Она нам не нужна. Поместье приняло тебя, и твоя магия скоро завершит слияние с землей. Она нам мешает. Оставь ее, Алларион.

Он смотрел, как его скакун и один из старейших друзей удаляется, чувствуя, как досада обдирает его душу до крови.

Я не могу.

?

Молли не могла решиться, что делать, и эта нерешительность разъедала ее изнутри. Она ненавидела эту неуверенную в себе особу, в которую превратилась за последнее время, но с каждым днем выбираться из ямы, в которой она оказалась, становилось все труднее.

Проще всего было бы уйти. Даже не просить Аллариона отвезти ее обратно в Дундуран, а просто собрать вещи и отправиться в путь самой. Она по крайней мере знала, что сможет дойти до Маллона за день — там были постоялые дворы, где можно было переночевать, или она может даже найти там работу.

Однако ее лицо было там известно, и мысль о сплетнях, которые будут передаваться за спиной, заставляла ее кожу холодить. Она, пожалуй, могла бы вынести это одну ночь, но что потом?

Куда ей идти дальше?

Ответ не пришел к ней сразу.

Она проводила время, ничем особо не интересуясь, хотя и прилагала усилия, чтобы избегать Аллариона. Он давал ей пространство, за что она была благодарна, но всякий раз, когда их пути пересекались, Молли приходилось бороться с отчаянием, которое от него буквально исходило. Побитая собака или голодный котенок не выглядели бы несчастнее, и она ненавидела сознавать, что это она заставила его так себя чувствовать.

Возмущение и праведный гнев могли бы подпитывать ее, не верни он ей право выбора. Одно дело — бороться против угнетения и принуждения, и совсем другое — бороться с собственной нерешительностью.

В очередной день, впадая в уныние от звуков рубки дров, доносившихся от Аллариона, Молли обнаружила себя бродящей по дому. Ее раздражали тихие печальные звуки, которые издавал дом, а чувство вины сжимало сердце, когда он открывал каждую дверь до ее подхода, пытаясь угадать, куда она направляется.

Единственная дверь, которую он не открыл, была единственной, которую она хотела.

Молли приблизилась к двери в подвал, затаив дыхание. Когда она не открылась сама, Молли сделала это самостоятельно и увидела лишь обычный погреб со старыми бочками и неиспользуемым оборудованием, она закрыла дверь и на мгновение задумалась.

С замершим сердцем,

она повторила символы, которые запомнила, как рисовал Алларион, когда приводил ее сюда. С изумлением она наблюдала, как проведенные ею линии вспыхивали голубым свечением, прежде чем впитаться в текстуру дерева.

С легким щелчком дверь отперлась.

Молли приоткрыла ее, открывая взгляду сокровищницу подвала.

Без магических световых сфер Аллариона она больше походила на пещеру, клад, сокрытый глубоко под землей. Молли подняла принесенный с собой фонарь, и свет заиграл в тысячах самоцветов, драгоценностей и монет. Ближние искрились в лучах, в то время как те, что подальше, словно светились изнутри.

Сделав глубокий вдох, Молли села на порог и просто… смотрела.

Никто из тех, кого она знала за всю жизнь, не мог бы даже вообразить такое богатство. А он сказал, что это лишь часть его состояния. Мысль была ошеломляющей.

Наклонившись вперед, Молли подняла с пола монету и перевернула ее в руках. Она была увесистой, отлитой из цельного золота, с вычеканенными узорами на сторонах, которых она не узнавала, но подумала, что слова выглядят пирроссийскими.

Подняв другую, она обнаружила монеты всех видов, отчеканенные с изображениями разных правителей и легендарных героев всех трех человеческих королевств. Некоторые были даже старше самого Каледона, из времен до его отделения от Эйреаны сотни лет назад.

Некоторые украшения тоже выглядели старомодными, а некоторые — не имели ничего общего с формами или стилями, созданными людьми.

Откуда они могли взяться, она не могла понять, но, если фэйри живут так долго, как считается, возможно, не было удивительным, что это богатство копилось веками.

И это была еще одна вещь, о которой ей предстояло побеспокоиться — если Алларион действительно бессмертен или, по крайней мере, такой древний, что это могло бы означать для них? Останется ли он таким же, пока она будет покрываться морщинами и сединой? Продолжительность человеческой жизни должна казаться фэйри такой мимолетной — неудивительно, что они редко взаимодействуют с другими народами.

Но это было беспокойство на тот случай, если она решит остаться — чего она еще не сделала.

Молли и не думала забывать данное себе обещание — обобрать фэйри до нитки и уйти. Пригоршня из этих сокровищ стоила бы куда больше вазы и позволила бы устроиться в мире куда лучше.

Взяв все, что сможет унести, она обеспечила бы себя на всю жизнь.

Не нужно было бы ночевать в постоялом дворе или искать работу в Маллоне — она могла бы купить собственный дом и дело. Вместе со своими скромными сбережениями она могла бы делать все, что пожелает, в любой точке мира.

Часть ее, и немалая, считала, что она определенно заслужила это после всего, что пережила за свою жизнь и за короткое время с фэйри.

Она много работала, старалась быть достаточно хорошим человеком и жертвовала собой ради семьи.

Перебирая монеты в руках, Молли понимала, что может взять сколько захочет и просто уйти. Что-то внутри подсказывало ей, что Алларион не станет ее останавливать. С Белларандом дело обстояло иначе, но по крайней мере золото и самоцветы причинили бы ему больше боли, чем подсолнухи, если бы она швырнула их в него.