Чтение онлайн

Я придвигаюсь ближе, чтобы Лилла ощутила полную меру моего гнева, подкрепленного событиями минувшего вечера и всем нашим злополучным романом. Подавляемая много месяцев досада наконец прорывается, и я изрядно торжествую, видя, как Лилла ежится.

— И, к твоему сведению, Лилла, — просто чтоб ты знала — Анне живется очень нелегко. На самом деле ей гораздо тяжелее, чем тебе, и, честное слово, я не понимаю, с чего ты взяла, что она избалована. Какое право ты имеешь ее судить? Судить кого бы то ни было, если уж на то пошло? Как насчет терпимости, а? И сострадания? Помнишь такие слова? Ты их часто произносишь! Или они применимы только к тем, кто похож на

Я даже не сознаю меру собственной ярости и силу своих слов, пока Лилла не отступает на шаг со слезами на глазах.

— Господи, Тим. Хватит. Перестань. — Она подносит руку к лицу, и я понимаю, что Лилла на грани слез. Я испуган собственной вспышкой — она не из тех, кого легко довести до слез — и собираюсь извиниться, но девушка уходит, прежде чем я успеваю сказать хоть слово.

Я разворачиваюсь, чтобы зайти в дом, и вижу, что Анна стоит на пороге. Значит, она все слышала.

Слабая. Избалованная. Пустышка. Анна ощущает приступ воодушевляющего гнева. Ей хочется крикнуть: «Ты меня совсем не знаешь! Как ты смеешь?».

Но, наблюдая за реакцией Тима, Анна быстро успокаивается. Он защищает ее, и его обида — как прикосновение льда к обожженной коже. Слова Тима умеряют боль, которую причинила жестокость Лиллы. Анна наблюдает за ним и прислушивается к пылкому голосу. Она вдруг понимает, что и правда небезразлична ему. И когда девушка сознает это, лучик счастья в ее душе становится ярче и сильней.

Мы с Анной все утро занимаемся уборкой. Она работает энергично и, кажется, не расстроена словами Лиллы, хоть я и наблюдаю очень внимательно. В процессе мы подкрепляемся ячменным печеньем и кофе. Уборка закончена в начале второго, и в доме чисто. Мы наполнили доверху контейнер и три огромных коробки пустыми бутылками, а во дворе лежат три мешка мусора.

Я готовлю пасту, раскладываю на две тарелки и ставлю на кухонный стол, потому что на улице прохладно и пасмурно, совсем не характерно для летнего дня, и под открытым небом обедать не хочется.

Анна ест так медленно, что я задумываюсь: может быть, ей не нравится?

— Все нормально?

— Да, очень вкусно.

Закончив, я отодвигаю тарелку и наблюдаю, как Анна ковыряет пасту вилкой.

— Насчет вчерашнего вечера, — говорю я. — Спасибо еще раз. Я отлично провел время.

— А… — Девушка отмахивается, искоса смотрит на меня и решительно упирается взглядом в тарелку.

— Анна, — продолжаю я. — Послушай. Вчера вечером, когда мы танцевали, я, наверное…

Я замолкаю, потому что она как будто приказывает мне замолчать. Анна горбится, руки у нее дрожат, глаза блуждают.

— Анна? — Я хочу взять девушку за руку, но она так резко отстраняется, что я пугаюсь.

А потом, как всегда, встает и убегает.

Анну пугают чувства, которые она испытывает рядом с Тимом.

Все утро Тим такой заботливый и добрый. Он варит кофе и приносит печенье. И вместе прибираться тоже весело, а вовсе не скучно, как обычно. Но им легко друг с другом, только когда они заняты делом, когда есть чем заняться. Как только девушка садится напротив Тима за стол, то чувствует, как горло у нее сжимается от волнения. Анна велит себе успокоиться, гонит тревогу из головы, но, когда Тим заговаривает о минувшем вечере, она понимает, что не в силах поддерживать беседу. Пальцы дрожат, сердце бешено колотится. Нужно уйти, прежде чем он заметит ее страх. Прежде

Дружба. Любовь. Романтика. Каков бы ни был потенциальный исход, у Анны нет шансов. О любви она больше не думает. И не в состоянии даже посмотреть на Тима, а уж тем более разумно заговорить.

Тим берет девушку за руку, и, не успев подумать, не успев понять причину, она превращается в клубок нервов и мгновенно отстраняется. Когда она вскидывает глаза, чтобы объясниться и попросить извинения, то видит в его глазах презрение. Презрение и жалость. Она чувствует, как лицо и шея заливаются горячей краской стыда, так что приходится отвернуться. Тим думает, что она ненормальная. Она и правда ненормальная.

Поэтому Анна убегает. На чердак, где можно перевести дух, где никто не причинит вред ее разбитому сердцу, где можно спрятаться, надежно запершись на замок.

Я не мешаю Анне. Я слишком устал и нездоров с похмелья, чтобы за ней гоняться. Подступиться ближе невозможно, а главное — слишком унизительно.

Прибравшись на кухне, я иду к себе, чтобы немного вздремнуть, и просыпаюсь ближе к вечеру от грома и шума ливня. Настоящая буря. Я спускаюсь в гостиную, ложусь на кушетку и щелкаю с канала на канал. Проголодавшись, звоню и заказываю пиццу. Несколько кусков я оставляю для Анны, если вдруг она выйдет, но девушка не выходит, и в одиннадцать я собираюсь спать.

Прежде чем подняться в спальню, я проверяю окна и двери в каждой комнате, чтобы убедиться, что все надежно заперто. Я сам пугаюсь, вздрагивая при каждом шорохе и отпрыгивая от собственного отражения в зеркале. Я бы предпочел жить где-нибудь в другом месте. В простой, маленькой, уютной квартирке, где только гостиная, спальня и ванная. Где нет укромных уголков. В Фэрвью слишком сумрачно и темно, дом трещит и стонет, как живой. Здесь чувствуешь себя особенно уязвимым. Такое ощущение, что за тобой наблюдают. Идя наверх, я вспоминаю сон, который видел накануне, и от пережитого ужаса у меня волосы встают дыбом.

Я оставляю в коридоре свет и не закрываю дверь спальни. Хотя нервы и звенят при каждом звуке, засыпаю мгновенно.

Добравшись до чердака, Анна уступает страху. Она ложится на пол и глубоко дышит, борясь с полноценным паническим приступом. Девушка ничего не в состоянии поделать, если приступ уже начался, его невозможно остановить — только ждать, когда же пройдет всепоглощающее ощущение ужаса.

Когда приступ заканчивается, она измучена эмоционально и физически, как будто бежала марафонскую дистанцию. Страх прошел, но осталось ужасающее чувство пустоты и одиночества. Сегодня она вновь доказала, что ничего не изменится. Ее жизнью владеет паника, которая преграждает дорогу счастью. Анна обречена жить одна — сумасшедшая в огромном особняке, которая прячется на чердаке и с каждым годом становится все ненормальнее.

От грусти в животе стягивается узел. Зияющую пустоту нужно чем-то заполнить. Девушка глотает таблетку и запивает водкой прямо из горлышка. Потом садится с бутылкой в кресло, сворачивается клубочком, натягивает одеяло на ноги. Анна отхлебывает и плачет.

Наверное, так будет лучше. Она хорошо знает, что любовь — глупая и рискованная затея. Полюбить — все равно что вырвать сердце из груди и протянуть на ладони, кровавое, беззащитное, обнаженное, в надежде на то, что ни судьба, ни люди не швырнут его на пол и не растопчут.