Скрытый Пророк
Шрифт:
Меня не волнует! Покажи мне!
Траг’Оул показал, и Ульдиссиан в изумлении воззрился на то, что открыло ему существо.
Значит… Вот как…
Да, — только и нужно было ответить дракону.
Ульдиссиан улыбнулся, и все его тревоги как рукой сняло. Он воздел руки к небу.
Это всё, что мне нужно сделать? Просто дать этому случиться?
Выбор за тобой. Всегда был.
Ульдиссиан
Сын Диомеда использовал свои силы, чтобы в последний раз взглянуть на тех, кто был дорог ему, — на Мендельна, Ахилия и Серентию. Перед тем, как продолжить, он должен был сделать две вещи. С тем, чем он мог свободно повелевать, Ульдиссиан мог исправить положение для своих друзей и брата.
Покончив с этим, Ульдиссиан посмотрел вверх, но глядел он не на небо. Он воззрился далеко за его пределы — в место и время, которые открыл ему дракон.
Ярость, которую он удерживал в себе, пыталась освободиться.
Настало время. Ульдиссиан улыбнулся ещё раз — и начал испускать. Свет осенил луга, джунгли — весь Санктуарий. Однако он не причинял вреда, а наоборот, заживлял. Он коснулся всех живых существ и вылечил всё от вреда, вызванного пришествием эдиремов и почти полным разрушением мира.
Затем Ульдиссиан снова собрал его вместе и выплеснул за пределы, где он рассеялся во всех направлениях. Он почувствовал, что давление вновь нарастает — теперь в последний раз, — приготовил к этому мир и приготовился сам.
И когда это пришло, оно сопровождалось взрывом беспримесной энергии, которая встряхнула Санктуарий до его основания. Ульдиссиан заревел — не из-за боли, но полнейшего экстаза от своей трансформации. Теперь он был не простым человеком, но чем-то, непостижимым даже для ангелов и демонов. На один миг он стал Санктуарием и всем, что окружало его. Рядом с ним казался ничтожным Траг’Оул… Любое создание. Его сознание распространилось над его драгоценным миром, откуда он взглянул на него в последний раз.
Затем, завершая то, что должно было быть осуществлено, что он желал осуществить, Ульдиссиан уль-Диомед дал себе разметаться повсюду; его отбытие из мира смертных повлекло восхитительную вспышку света, которая не могла напугать, но только обрадовать тех, кто был внизу.
Повлекло оно и изменение Санктуария, знал об этом кто-нибудь или нет.
Мендельн первым понял, что что-то не так. Вообще-то, для него это было так очевидно, что он удивился тому, что никто не закричал.
Луга были полностью восстановлены. Коричневые и зелёные стебли мягко колыхались под дуновением лёгкого ветерка. Мендельн осторожно повёл вокруг кинжалом и не нашёл в растениях никакой угрозы.
Но он обнаружил кое-что другое — причину молчания эдиремов. Они все замерли, словно статуи.
Хотя нет, не все. К нему шли два человека, которых ему было одновременно радостно и странно видеть.
Ахилий и Серентия — причём оба вполне себе из мира живых.
Они глядели на него с таким же изумлением, явно не
представляя, что произошло не только со всем вокруг, но и с ними самими. Мендельн был уверен как минимум в причине последнего.— Ульдиссиан, — сказал он им дрожащим голосом. — Ульдиссиан сделал это.
— Но как такое может быть? — спросил лучник, не в силах сдержать улыбку. Это был Ахилий, которого они все знали так хорошо, — даже дыра в его горле исчезла. — Как?
— Это вопрос, который даже они горячо обсуждают, — раздался голос Ратмы.
Они повернулись и увидели Древнего; тот осунулся и выглядел более соответственно своему возрасту. В его волосах имелись проседи, и морщины прочертили его некогда молодое лицо. В отличие от трио, Ратма отнюдь не выглядел радостным.
И когда их взгляд проследовал за его указывающим пальцем, они поняли, почему.
Пять крылатых фигур возвышались над миром, и такую силу они излучали, что всё прилетевшее войско в сравнении с ними казалось детьми.
— Совет Ангирис, — выдохнул сын Инария. — Ошибки быть не может. Отец говорил о них. Совет прибыл в наш мир.
Мендельн задрожал от такого зрелища:
— Но зачем?
Древний пристально взглянул на новоприбывших:
— Поскольку мы единственные незамороженные, нам и надлежит выяснить.
Он повёл их к ангелам, которые стояли полукругом. Когда четвёрка приблизилась, Мендельн начал слышать — и чувствовать — голоса.
Ещё более изумительным было то, что местность внезапно преобразилась. Она стала огромной залой из сверкающих кристаллов и алмазов, выдолбленной с совершенством, какое не под силу воссоздать ни одному смертному ремесленнику. Гигантские статуи других крылатых чемпионов нависали над внутренним убранством. Пол был составлен из самых замысловатых мраморных мозаик, узоры которых не имели смысла для Мендельна, но были бесконечно прекрасны и приковывали взор.
Но не менее прекрасны — и пугающи — были сами пятеро.
НЕТ НУЖДЫ ПРОДОЛЖАТЬ ЭТОТ СПОР… ЕГО ВООБЩЕ НЕ СТОИЛО НАЧИНАТЬ, — провозгласил величественный ангел в мантии благородного красного цвета и блистательном нагруднике, на котором сверкало изображение перевернутого меча. — КУРС ДЕЙСТВИЙ ОЧЕВИДЕН… ТО, ЧТО БЫЛО ПРЕТВОРЕНО В ЖИЗНЬ ПРЕДАТЕЛЕМ, ДОЛЖНО БЫТЬ УНИТЧОЖЕНО! ДАЙТЕ ВОЙСКУ ЗАКОНЧИТЬ НАЧАТОЕ, ДАЖЕ ЕСЛИ ДЛЯ ЭТОГО ПРИДЁТСЯ ПРОРВАТЬСЯ ЧЕРЕЗ СОТНЮ ДЕМОНИЧЕСКИХ ШЕРЕНГ!
РАЗВЕ НЕ СТОИТ СНАЧАЛА РАЗОБРАТЬСЯ С ОТСТУПНИКОМ, ИМПЕРИЙ? — спросил тот ангел, чья мантия была мягко-голубой, и который был, судя по всему, женщиной. — А К ЭТОМУ ДЕЛУ ПРИСТУПИТЬ В СВОЁ ВРЕМЯ?
ДЕЛО ЗДЕСЬ ОДНО, — отрезал первый. Одна рука в перчатке потянулась к свободному пространству между ними, и внезапно Инарий, — оплетённый чёрными потоками энергии, — оказался на коленях перед Советом Ангирис. — САНКТУАРИЙ — ГРЯЗНОЕ ДЕЛО ЕГО РУК! ПРИГОВОРИШЬ ОДНО, И ПО ПРАВДУ ПРИГОВОРИШЬ ОБА, АУРИЭЛЬ!