Чтение онлайн

Когда музыка не развлекала гостей за ужином, некоторым придворным скрипачам могли поручить музыкальное сопровождение спектаклей, устраивавшихся детьми Медичи для своей матери, или же играть на праздничных церемониях, посвященных благополучному рождению очередного ребенка [47] . Другим поручалось играть умиротворяющую музыку в комнате заболевшего или даже у смертного одра, и, как идеальные гости, скрипки находили верный тон во всех подобных случаях [48] .

Это была обычная работа, которую музыканты выполняли при дворах по всей Италии, но достаточно взглянуть на картины, развешенные по стенам галереи инструментов в Академии, чтобы понять, как все изменилось в 1690 году,

когда инструменты Страдивари прибыли из Кремона во Флоренцию. Богатые деталями и красками картины были написаны между 1685 и 1687 годами художником Антонио Доменико Габбиани. Его покровителем был сам великий герцог Фердинандо, который смотрит на нас с портрета, висящего над входом в галерею. Его окружают певцы, композиторы и музыканты, и по их позам и выражениям лиц совершенно ясно, что эти люди не слуги, а друзья. Габбиани уделил инструментам такое же скрупулезное внимание, как и людям. Блеск металла на струне виолончели так же выразителен, как сверкающие кудри музыкантов и игра света на их атласных пиджаках. Он запечатлел и необычайное вдохновенное на лицах каждого из мужчин, моментальный снимок, как если бы мы толкнули дверь игрового зала и увидели бы выражение глубокой внутренней связи между игроками одной команды.

Портрет кисти Габбиани свидетельствует, что Фердинандо до того, как располнел, был красивым мужчиной. Он был ребенком ужасного междинастического брака между Козимо III де Медичи, его постоянно угрюмым отцом, и его вечно сердитой матерью, Маргаритой-Луизой Орлеанской, которая оставила его, когда ему было всего двенадцать лет, и вернулась в Париж. Человек на картине получился, как и следовало ожидать, типичным мальчиком из неблагополучной семьи, у которого слишком много денег и слишком много свободного времени. Он окружил себя друзьями-гедонистами столь разгульными, что Флоренция долго не могла забыть одну из их ночей в городе да и некоторые из их вечеринок в Пратолино. Однако на картинах Габбиани также изображены скрипки, альты и виолончели, населяющие мир, в котором сияли музыкальные звезды, считавшие Фердинандо своим другом. На двух групповых портретах изображены скрипачи отец и сын Франческо и Антонио Верачини. Франческо, дед и учитель гораздо более известного Франческо Марии Верачини, выделяется среди музыкантов, изображенных на портретах Габбиани тем, что, в отличие от других, не удосужился надеть парик. На лице его – ироническая улыбка, а выражение глаз наводит на мысль, что он прекрасно понимает, как это нелепо вечно держать неподвижный смычок на струнах своей безмолвной скрипки. Музыканты из семьи Верачини обычно работали на Фердинандо только во время оперного сезона. Остальную часть года они были активными участниками музыкальной жизни города, где иногда на одном спектакле играло до семи членов их семьи. Местные импресарио считали младших членов семьи взаимозаменяемыми, и вместо того, чтобы перечислять их в списках музыкантов поименно, приводили только их фамилию и номер.

Фердинандо питал слабость к молодым людям. На заднем плане одного из его портретов изображен темнокожий мальчик с красивым лицом, жемчужиной в ухе и попугаем на запястье. Принцу нравилось общество кастратов, и история не проявляет деликатности, напоминая о дне, когда его наставник увидел Фердинандо, целующего Петрилло, свою любовь. Рядом с ним на картине стоит Франческо де Кастро. Он поет под аккомпанемент скрипки Мартино Битти, еще одного любимца Фердинандо.

Голоса скрипок и кастратов в конце шестнадцатого века начали свое растущее доминирование в итальянской музыке. Сначала они были только в церквях, где женщинам было запрещено петь в хоре, а партии высоких голосов всегда исполнялись юношами или мужчинами с фальцетом. В 1589 году папа Сикст V пренебрег этой старой традицией и ввел кастратов в хор Сан-Пьетро в Ватикане. Когда Чарльз Берни посетил Италию в 1770 году, он попытался выяснить, где проводились операции над кастратами, которых он видел «в каждом большом городе по всей Италии». В Милане ему сказали, что операции делались в Венеции, в Венеции сказали, что в Болонье и так далее. Таким образом он вскоре понял, что «итальянцы так стыдятся этого, что в каждой провинции они предпочитают ссылаться на другую». Его заверили, что подобная практика запрещена каждой консерваторией, и тем не менее именно консерватории оценивали потенциал голоса мальчика, а затем разрешали родителям забрать его домой «для этой варварской процедуры». Церковь никогда не санкционировала кастрацию, и Берни обнаружил, что «законом предусмотрена смерть для всех, кто выполняет операцию, и отлучение от церкви для всех, кто в ней участвует», и тем не менее он обнаружил, что кастраты выступают в церквях по всему итальянскому полуострову [49] . К тому времени, когда в конце семнадцатого века Габбиани писал Франческо де Кастро, кастраты уже были владыками оперы и самыми состоятельными, востребованными и виртуозными певцами своего времени. Взамен они должны были научиться жить с бесплодием, остеопорозом и чувством ущербности, к которым были приговорены пожизненно.

Фердинандо умер в 1703 году, на десять лет раньше своего отца Козимо III, и это стало началом конца коллекции, представленной инструментами лучших мастеров Кремоны и привлекавшей внимание каждого иностранного гостя при дворе Медичи. После смерти отца в 1713 году титул перешел к брату Фердинандо, Джан Гастоне. Новый великий герцог оставался бездетным до своей кончины в 1737 году, и его сестра Анна Мария Медичи завещала все семейное имущество Франциску I, герцогу Лотарингии. Ее завещание содержало условие, что ни одна из их богатых коллекций картин, скульптур, книг, предметов старины, диковинок природы, научных инструментов или чего-либо еще не будет вывезена из Флоренции. Но это ограничение, похоже, не относилось к коллекции музыкальных инструментов, поскольку многие скрипки, хранившиеся в Палаццо Питти, пропали без вести, когда здание было занято австрийскими войсками после смерти Анны Марии в 1743

году [50] . Но и те, что остались, находились в плохом состоянии или были выданы на время музыкантам, не удосужившимся вернуть их, и даже безвозвратно проданы людям, которые должны были на них играть.

Когда Франциск I занял трон Великого герцогства, музыкальная жизнь при дворе прекратилась, потому что он предпочел оставаться в Австрии и не переехал жить во Флоренцию. Все изменилось к лучшему, когда Пьетро Леопольдо сменил отца в 1765 году и вместе с семьей обосновался во Флоренции. Тем не менее, он был австрийцем до мозга костей, когда дело касалось музыки, и поэтому он предпочитал пению скрипок звуки ударных и духовых инструментов. Это был период глубокого пренебрежения к струнным инструментам коллекции. Скрупулезный режим ухода в мастерских Уффици поддерживал их хорошее состояние на протяжении веков, но теперь он был забыт. Некоторые скрипки постепенно угасали, просто изнашивались, а другие получали серьезные повреждения и так и не были отремонтированы. В 1784 году первый придворный скрипач даже воспользовался этой печальной эпохой пренебрежения, чтобы продать один из инструментов Страдивари какому-то ирландскому музыканту.

Несмотря на то, что струнная секция придворного оркестра уменьшилась и находилась в плачевном состоянии, инструменты играли до 1861 года, когда Объединение, окончательно заставило их замолчать, распустив Великое Герцогство Тосканы и все другие мелкие государства и их самодостаточные дворы.

Покидая Академию и возвращаясь к Дуомо, я думала об эмоциональном воздействии, которое скрипки из коллекции оказывали на сменяющиеся поколения, и меня поразило, что итальянские скрипки веками влияли на подобных мне людей своим звучанием, создавая настроение, обращаясь к воображению, манипулируя мыслями и даже заставляя отправляться в дальний путь, подобно тому, как меня они вели по всей Италии.

Возможно, вы помните, что моя первая встреча со скрипкой Льва пришлась на тоскливые недели, которые я провела, освобождая дом матери после ее смерти и пытаясь мысленно оживить память о каждом предмете, которым она владела. Видела ли я при этом наш дом под странным углом и как бы издалека? Или это было то, что я воображала себе в детстве, когда каждая картина на стене каким-то образом отражала мой маленький мир? Или маленькие картонные квадратики, на которых были напечатаны буквы, это по ним отец учил меня читать? А может мы использовали их, играя в скрэббл на потертой старой доске? Был ли старый сосновый шкаф привезен из дома моей бабушки в Норвегии, или моя мама купила его за бесценок на местном аукционе? Без истории и географии эти вещи были такими же неопознанными, как все незнакомцы, и теперь было слишком поздно вновь вслушиваться в их истории, слишком поздно узнавать их секреты. А потом явилась скрипка Льва. Владельцу сказали, что она ничего не стоит, и все же история, окружавшая её и скрывавшая, как туман, придавала ей иную ценность, которая, в моем понимании, всегда превышала её денежную цену.

В те месяцы я жила в окружении вещей, пока ещё находящихся в старом доме, который уже был выставлен на продажу, вещей, которые я знала всю свою жизнь. Полированный буфет с загадочным пряным запахом на полках и в ящиках, стол с памятной трещиной посередине, в которую мы вставляли кончики наших ножей и заставляли их вибрировать до самой рукояти; ржавый металлический ковш для раздачи корма животным; шкафчик, в котором мы устраивали на Рождество библейские ясли из битых гипсовых фигурок; настольные игры, в которые мы играли - правда, не очень часто; книги, которые мы читали, кастрюли, куртки, велосипеды, бинокли - эти вещи, накопившиеся за всю жизнь, и которые, казалось, вот-вот направятся к моему собственному дому, хромая, плача и жалуясь: «Теперь мы все сироты!». Я обнаружила, что не способна выбрать, кого из них приютить. Моим братьям и сестрам они не были интересны, а меня каждый отвергнутый предмет заставлял снова и снова переживать потерю матери. Ее имущество было единственным, что осталось от времени и места, которые я давно покинула, и они вызывали необъяснимую грусть, похожую на отчаянную тоску по дому.

Я была легкой мишенью для этих осиротевших объектов, ищущих новые места для поселения, и сначала я была настолько гостеприимна, что наш дом стал выглядеть так, будто фургон какого-то торговца старыми вещами потерпел здесь аварию. Мы жили среди нависающих теней лишней мебели и привыкли бочком пробираться к своей спальне по ущелью из картин, сложенных вдоль стен. Пробираясь сквозь эти лабиринты, я иногда думала об однозначной и безжалостной оценке скрипки Льва – не представляющая ценности - а затем задавалась вопросом, может ли такая оценка скрипки чему-то научить меня: что из вещей моей матери стоит сохранить, что продать, а что просто отдать кому-нибудь.

В наши дни торговля скрипками - это развитый международный бизнес, но если вы проследите его вплоть до истоков, вы обнаружите единственного человека, восемнадцатилетнего парня, родившегося в 1755 году в местечке Казале Монферрато в Пьемонте, которое находится примерно в 150 километрах от Кремоны вверх по реке По. Имя его, граф Игнацио Алессандро Козио ди Салабуэ, звучало величественно, и он только что унаследовал не только состояние отца, но и скрипку Андреа Амати. Не имея никаких обязанностей, кроме присмотра за семейным имением, он, должно быть, искал какое-нибудь более живое занятие, и именно скрипка вызвала у него особый интерес к Кремоне. Со дня смерти Страдивари прошло меньше сорока лет, но Козио, однако, знал, что традиция изготовления скрипок в Кремоне постепенно угасает. Некоторые винят в том Страдивари. Он доминировал в профессии, лишая мелких мастеров заказчиков и тем вынуждая их покинуть город в поисках работы, поэтому, когда вслед за его смертью в 1744 году последовала смерть Гварнери дель Джезу, Карло Бергонци стал единственным и последним мастером, работавшим в Кремоне.