Скорость тьмы
Шрифт:
— Операция займет не больше десяти минут. Договор о передаче акций готов. Нотариус тоже здесь, он кивнул в сторону своих спутников. Они уселись за стол, раскрыли портфели, извлекли бумаги. Отворив ноутбук, приготовились к проведению сделки.
— Где женщина? Когда вы ее отпустите? — Ратников чувствовал, как пылает его лоб.
— Женщина здесь. Она будет свободна, как только вы подпишите бумаги, произнес «розовый галстук» с сочувствием.
— Где она?
«Розовый галстук» извлек телефон. Утопил клавишу и произнес:
— Он здесь. Покажите женщину, — и стал смотреть на пустую, залитую солнцем улицу.
Ратников услышал шум автомобиля. Шум приближался. По улице мчался микроавтобус, без номеров, с тонированными стеклами. Когда поравнялся с верандой, одно стекло опустилось, и Ратников увидел Ольгу Дмитриевну.
— Сволочи! — он порывался кинуться на учтивого господина.
— К чему эмоции, Юрий Данилович. Подпишите отказ от акций в пользу акционеров общества «Дельта интерфейс», и через десять минут вы воссоединитесь с любимым человеком.
Перед ним развернули бумаги. Ратников слепо, с пылающим лбом, чувствуя на лице ожог ее взгляда, стал подписывать экземпляры договора, которые подкладывал ему молчаливый клерк. Видел вымытый палец клерка с золотым обручальным кольцом. Второй клерк бережно принимал листы и ставил на них печати, — несколько разных штампов, оставляя на них свою подпись.
Пока длилась церемония, и господин в розовом галстуке тщательно сверял подписи Ратникова с каким-то, имеющимся у него образцом, на улице послышался отдаленный рокот. Музыка, оханье оркестра. Листы, на которых значились условия передачи акций, ложились перед Ратниковым, он черкал ручкой, почти не глядя в текст договора. А в это время на улицу вплывало темное варево, огромная медлительная толпа, издававшая рокот и гул. Ратников, подписав последнюю бумагу, держал бессмысленно ручку, а мимо кафе двигалось шествие, похожее на бред. Мэр Сыроедин, налегая на канат, тянул ладью, громко выкрикивая: «Эх, дубинушка, ухнем!». В ладье, над головами стариков и детей, крутилась голая танцовщица, похожая на Вавилонскую блудницу. Шагали на ходулях десантники. Колыхались громадные уродливые куклы. Визжал скоморох, и бабы с бубнами отплясывали кадриль. Все шевелилось, заслоняло лубочные фасады, сусальные вывески крендельных и пельменных. Кто-то увидел Ратникова:
— Вот он, директор! Где зарплата? Отдай народные деньги!
Полетел камень, звякнуло разбитое стекло. Клерки поспешно собирали бумаги, прятали в портфели, покидали веранду.
— Где женщина? Куда же вы? — он кинулся вслед за клерками. Но они исчезли в толпе. Путь Ратникову преградила великанша из папье-маше, похожая на Бабу Ягу. Лезла целоваться, заматывала в свое рубище.
Когда Ольгу Дмитриевну в растерзанном платье выталкивали из ангара на солнечный свет и везли в город, когда миновали микрорайон и стали приближаться к центру с узкими улочками, милыми особнячками и купеческими лабазами, она подумала, что освобождение близко. Ее мученья завершаются, и скоро она увидит любимого человека, чьи усилия даровали ей свободу. Ее провезли сквозь улочку с ветхим двухэтажным домом, где жила Евгения Порфирьевна, переселенка из Молоды, которую иногда навещала Ольга Дмитриевна, приносила скромные гостинцы. Она вдруг вспомнила рассказ Евгении Порфирьевны о лошади, которая, плача, вернулась в родной дом, не желая расстаться с хозяевами, а те уже были обречены на несчастья. Она и была той лошадью, плачущей и избитой, которая возвращалась к любимым людям, желая разделить их несчастья. Сидящий рядом бритоголовый парень с ящерицей на темени стал опускать тонированное стекло машины. Ветер и свет хлынули в салон. Парень схватил ее за волосы и с силой толкнул навстречу ветру. Вскрикнув от боли, она увидела надпись «Молода», столики, матерчатый тент, и под тентом — Ратникова, который рванулся к ней. Их глаза на мгновение встретились, прокричали, проплакали друг другу о невероятном, их постигшем горе. Парень за волосы оттянул ее от окна, поднял стекло. Машина с возрастающей скоростью промчалась через город и снова вернулась на пустырь.
Ее опять втолкнули в железный застенок с ужасным топчаном, клочьями белья на бетонном полу. Она присела на топчан с обрезками веревок, и беззвучно, без слез зарыдала, вопрошая невидимого Бога, пребывавшего над железной
крышей ангара, — за что ей такие мучения, почему Бог выбрал ее среди миллиардов других и обрек на пытки.В другой половине ангара, где пустовала автомобильная «яма», и пахло бензином, маслом и сварочной гарью, разговаривали Мальтус и Шершнев. Мальтус просматривал бумаги, которые передал ему юрист в розовом галстуке, и на которых стояла подпись Ратникова.
— Видите, я сдержал обещание, — сказал Шершнев, — Часть акций переведена на вашу фирму «Дельта Интерфейс». Таким образом, у вас в кармане окажутся семьсот тысяч евро. Извините, батенька, больше не смог. Кое — что должна получить корпорация.
— Я не в претензии. Вы — честный партнер. Мы будем с вами сотрудничать, — Мальтус спрятал бумаги в портфель, — Теперь нам надо бы исчезнуть из города. Месяца на два, на три. Пусть все успокоится. Я — в Испанию, а вам бы еще подальше.
— Ратников получил свою бабу? Небось, вылизывает ей раны.
— Да она здесь, за стеной. Не знаю, что с ней делать.
— У вас эта птичка — певичка?
— У нас птичка — невеличка, — хохотнул Мальтус, — Хотите взглянуть?
— Не откажусь, — внезапно возбудился Шершнев.
— Брюква, — Мальтус позвал бритоголового парня, — Пусти господина Шершнева в нашу гостиницу.
Губастый малый отомкнул замок. Пропустил Шершнева в гулкие сумерки, затворил за ним дверь.
Глаза Шершнева привыкли к сумеркам, и он увидел женщину. Она сидела, испуганно отстранившись. На бледном лице темнели болезненным блеском глаза. Губы ее распухли, были обкусаны. На лбу кровенела царапина. Голая шея и полуприкрытая грудь были в синяках и засосах. На шее, похожая на узкий надрез, краснела ленточка. Она прикрывала разорванным платьем голые колени, и было видно, что от появления Шершнева она ждет для себя что-то ужасное.
— Здравствуйте, — произнес он, приближаясь и останавливаясь в шаге от женщины. Рассматривал ее пристально, испытывая странное волнение. Волновала ее доступность, беззащитность, следы насилия, оставленные другими мужчинами. Но больше всего волновало незримое присутствие Ратникова, его униженность и поверженность, словно насиловали не женщину, а самого Ратникова, истребляя самую сокровенную его сердцевину. И от этого — сладкое торжество, злая радость, ощущение своего превосходства.
— Вы, кажется близкий человек для Юрия Даниловича? Знаю, знаю, мне сообщили. А ведь мы когда-то с ним были дружны. Были неразлучны. Вместе прошло наше детство. Вместе мы играли, рыбачили, ухаживали за девушками. Странно, но мне нравились те же девушки, что и ему. Восхищали те же книги, что и его. Увлекали те же авантюры, что и его. Он увлекся строительством авиационных моделей, и я за ним. Он зачитывался мемуарами немецких генералов, и я. Он влюбился в симпатичную барышню Жанну Девятову, и я был от нее без ума. Он поступил в лыжную секцию и участвовал в кроссах по заснеженной Волге, и я участвовал. Вы не поверите, но это было как болезнь. Он был моим кумиром, моим идеалом. Быть может, во мне говорила моя женская сущность, и я был в него влюблен? Но теперь, слава Богу, это прошло. Теперь я окончательно выздоровел…
Женщина молчала. В сумраке сверкали ее глаза, полные страха. Шершнева волновал этот блеск, какой бывает у затравленного измученного зверя. Ему показалось, что пространство ангара полно крохотных темных частичек, летучих молекул, которые он вдыхает, и они наполняют его легкие пряным жжением, пьянят и волнуют, как наркотический дым кальяна.
— А ты знаешь, что он предал тебя? — Шершнев перешел на «ты», вглядываясь в высокую обнаженную шею, на которой краснела тесемка, похожая на порез, — Он — такой благородный, безупречный, героический. Весь в служении возвышенным идеалом. Сын Отечества, Герой нашего времени, — он ведь предал тебя. Тебя похитили, чтобы получить за освобождение выкуп. Он не бедный человек, мог бы заплатить за тебя выкуп. И всего-то тридцать тысяч долларов. Не заплатил, подлец. Сослался на какие-то траты. Надо, де, ремонтировать яхту. Надо строить коттедж там, где сгорел стариковский приют. Любимую женщину променять на яхту! Какое падение! Какое разрушение идеала! Ему показали тебя из машины, думали пронять. Но он ни в какую. Говорит: «Она для меня ничего не значит. Певичка из кабаре, мало ли с кем спала». Мне приятно тебе это рассказывать. Мне хорошо. Ты не знаешь, почему мне так хорошо? …