Сказки о невозвратном
Шрифт:
Это, надо сказать, отчего-то слегка подпортило настроение Майклу. Эстетика эстетикой, а где же чувства? Ему казалось, что не только он, что и она ведь к нему привязана. Могла бы, кажется, хоть как-то да пожалеть… Он и сам понимал свою в этом месте легкую непоследовательность, тут уж либо эстетика, либо жалость, но все равно. Сердце, оно ж не камень.
Мелькнула даже совсем какая-то мыслишка нелепая, что, может, поторопился, может, черт с ним со всем, взять да отменить как-нибудь арриведерчи этот самый, еще наладить… Но Майкл, брутальный мужчина, усилием воли все эти глупости в себе подавил. Незачем это. Не оберешься потом.
И зажил дальше. Работа, машинка-красавица, светская жизнь… А недели через две раздался у него звонок в дверь.
Ранним
На этом месте его и прервал звонок в дверь. Чертыхнувшись — и кого только могло принести в такую рань, — Майкл бросил полотенце и пошел открывать.
За дверью стоял мальчик-посыльный. Деловито и молча, не обращая внимания на Майклово недовольство, вынул откуда-то из сумки небольшой квадратный сверточек в синей бумаге, откуда-то из кармана — ведомость, приколотую к дощечке с болтающейся тут же на веревочке ручкой, протянул все это Майклу, ткнул пальцем в место для подписи… И исчез.
Пожав плечами, Майкл вернулся в квартиру. Повертел в руках полученный сверточек. Запакован аккуратно, и вид вполне симпатичный. Недешевый по крайней мере. Внутри ничего не тикало. Майкл снова пожал плечами и подцепил пальцем тоненькую линию скотча на уголке.
Под синей бумагой оказалась белая глянцевая коробочка. Сбоку обнаружился сложенный пополам лист бумаги с золотым обрезом.
«Пусть сбудется наконец. И.», — вилась по бумаге изящная надпись золотыми чернилами. Майкл прочел и понимающе кивнул. Вот оно что. Илана. Вспомнила о нем все-таки. Жалеет, значит. И жест какой красивый придумала. Не отнять. Посыльный, бумага синяя. Золотые чернила. А элегантно выглядит, между прочим. Можно запомнить.
В коробочке, завернутый в тончайшую папиросную бумагу, лежал стеклянный шар размером с полкулака. Часть его поверхности была плоско срезана — так что шар был, собственно, не полноценным шаром, а так, чуть больше полусферы. Он плотно ложился на стол своей плоской стороной и никуда не катился. Внутри, под толщей стекла, ярко-разноцветными крапинками подмигивали и переливались разнообразнейшие звездочки, странной формы цветы, изломанные многоугольники и округлые спирали. Стеклянное обрамление увеличивало и отражало всю эту пеструю белиберду.
В коробке еще лежала маленькая карточка. На ней было написано нечто на иностранном языке. Судя по всему, на итальянском. Итальянского он не знал, но в английском вполне разбирался, да и по-французски слегка понимал. Наморщив лоб, Майкл попытался прочитать курсивную вязь и минут через пять уяснил, что держит в руках стеклянное пресс-папье под названием «Конец дня» авторской работы в технике миллефьори, что означает «тысяча цветов», произведенное в художественной мастерской на острове Мурано, Италия. Уникальная техника, древнейшее искусство, декоративно-прикладная ценность и так далее.
Мурано Майкл знал. Остров такой, возле Венеции. Действительно, лепят они на нем всякую стеклянную ерунду. Ну что же. Очень красиво. Изящно, можно сказать. В смысле, Иланина идея. Вполне на уровне. Да и шар тоже ничего. Теперь, узнав, что это и откуда, Майкл, пожалуй, проникся к нему несколько большим уважением. Разглядел попристальнее.
Там, внизу шара, была как будто зеленая лужайка, вся из стеклянной травы, а на ней в беспорядке располагались звездообразные то ли цветы, то ли бабочки, то ли собственно звезды. Белые, красные, желтые, золотые, голубые, лиловые. Те же бабочки или звезды, закручиваясь в разноцветные спиральные вихри, плавали над лужайкой в прозрачном стеклянном небе. Само стекло тоже было необычным. Очень прозрачное, оно одновременно казалось как бы тягучим,
впитывало в себя свет и тут же отражало его, не преломляя, от этого шар казался живым, цветы и бабочки словно колыхались в своем прозрачном мире, звезды подмигивали, прозрачная сфера была манящей и теплой, уследить за всем ее многообразием было сложно.Оторвавшись от шара, Майкл краем глаза задел циферблат часов и с изумлением осознал, что едва ли не полчаса простоял на собственной кухне, пялясь в стеклянный шар. Вот еще тоже, возмущенно подумал он — день предстоял насыщенный, как, впрочем, и все рабочие дни человека в серьезной должности — и метнулся заканчивать утренний ритуал. Но, уже выходя из квартиры, зачем-то, вместе с ключами от машины, подхватил со стола стеклянный шар и сунул его небрежно в карман своей легкой кожаной куртки на оленьем меху.
В рабочем кабинете он, вешая куртку, удивился ее непривычной тяжести, вспомнил про шар, выудил его из кармана и поселил на столе. В самом деле, если он пресс-папье — так пусть и работает по назначению, да и перед глазами будет, красиво, не помешает, — мелькнула небрежная мысль.
Шар на столе прижился. Более того, сам Майкл тоже как-то к нему прилепился — не то чтобы привык, но было приятно, разговаривая по телефону или думая о том о сем, поглаживать шелковисто-стеклянную поверхность, ощущать под пальцами прозрачную твердость стекла, разглядывать поблескивающие звезды, любуясь замурованной в стекле красотой… Скоро Майклу начало казаться, что, крутя в руках шар, ему бывает легче сосредоточиться, как-то сконцентрироваться, что ли. Не сказать чтобы у него были большие проблемы с концентрацией, но…
Однажды вечером, собираясь домой, он как бы нечаянно, рассеянно-привычно крутя шар в руках, сунул его в карман. Дома шар так же незаметно оказался на его ночной тумбочке. Перед сном, в конце дня, его было как-то особенно благостно крутить в руках.
Бабочки порхали, звезды подмигивали, стеклянная трава казалась мягко-манящей…
А еще через несколько дней, вот так же вечером, практически на грани ночи, он вдруг почувствовал в зыбком полусне, что стеклянная сфера под пальцами становится будто бы теплее, мягче, проницаемей… Словно он, каким-то волшебным образом сконцентрировавшись в кончиках собственных пальцев, проникает туда, туда, весь, и стеклянные небеса смыкаются над ним, и он уже там, среди цветов и бабочек, в эпицентре всей красоты, на прекрасной изумрудной траве, под прозрачными, тягучими, стеклянными небесами, наполненными загадочным светом и только почему-то ставшими такими непреодолимо-твердыми изнутри, отражающими любую попытку вырваться снова наружу…
Утром дверь квартиры тихо открылась. Высокая темноволосая женщина с разными глазами и суровым, даже жестким, лицом неслышно вошла в квартиру и сразу, по-хозяйски, не останавливаясь, без малейшей опаски, проследовала в спальню. Подошла к пустой остывшей постели, нашарила закатившийся в простынях стеклянный шар, подняла к глазам.
На изумрудной острой траве, среди игрушечных цветов и бабочек ясно различалась крохотная человеческая фигурка. Застывшая, с неловкими, как бы изломанными линиями, навсегда замурованная в прозрачном гладком стекле.
— Ну что же, — довольно сказала женщина. — Неплохо получилось. Очень даже неплохо. Эстетично. Пожалуй, будет украшением коллекции. Не зря мне девочки говорили.
Волшебные очки
Все учтено. Подходящая жертва выбрана, атака просчитана до мелочей, надлежащие мышцы приведены в состояние готовности, организм подтянулся и застыл в ожидании последней команды. Гибкий пятнистый ягуар замер на своей ветке, готовясь к решающему прыжку на шею пасущейся внизу газели. Охотничья собака пойнтер, учуяв бекаса в кустах, остановилась как вкопанная, на трех ногах, подобрав четвертую к груди и вытянув морду в направлении добычи. Беркут, парящий в небе, раскинул крылья и прицелился, приготовился падать камнем вниз, вниз, туда, где только что мелькнула в степной траве рыженькая шкурка шакала. Пока ничего не случилось, но вот сейчас, секунда, одно мгновение век, один последний миг, и — рывок, полет, падение, сдавленный вскрик, и ошеломляющее, пьянящее кровь ощущение заслуженной победы.