Скальпель и автомат
Шрифт:
Январь 1945 года, пункт Касув недалеко от Вислы. 12 января началась Висло-Одерская операция. Наша 5-я Ударная армия пошла в наступление. Машинами по сотне километров в ночь мы ехали с наступающими лавинами частей вперед. Приближался конец войны. Всем хотелось дожить до Победы. Авиация фашистов присмирела. Наши краснозвездные кружат над нами, до слез радуя своей мощью.
В первых числах февраля 5-я Ударная армия вышла к реке Одер, захватила плацдарм в районе крепости города Кострин. До Берлина — 70 километров. В середине февраля, промчавшись на машинах 500 километров, разместились в городе Нойдам. А наша машина отстала. Темно, незнакомая местность. Идет теплый дождик, промокли насквозь, знобит. Ведущий, старший лейтенант Белькевич, дал команду на ночлег. В двухэтажном доме одну половину заняли летчики, а в другой Климова Мария и госпитальные работники. Заснули сразу, усталость
Все обошлось благополучно. Приехали в Нойдам, жителей нет. Впервые мы оказались в хороших условиях: вода, электричество, просторные палаты, перевязочные. Раненых много с переправы. Река Одер укреплена, сильный ураганный огонь, оскалился город Кострин. В это время прибыл методист по лечебной гимнастике Коля Карцев — до войны боксер, мастер спорта (умер в 1963 году).
— Сейчас на отдыхе, и я вспоминаю мой город Омск, где родилась, окончила фельдшерское училище. Меня, — рассказывает Радченко Надежда, — в составе восьмой отдельной роты медусиления направили на медлетучку. 22 июля 1941 года под Москвой 250 самолетов бомбили наш состав. Налетали волнами, пикировали, разбили часть состава. Враг был силен, а мы отступали. Бомбили нас беспощадно. Кругом рвались снаряды, все горело, пылало огнем. И там же, под Москвой, поздней осенью, пришлось мне лежать в ледяной воде, так что отморозила ноги. Осколок прошил левую руку. Пуля пробила пилотку. Работала в медсанбате, в отдельной роте связи, в стрелковом полку, в госпитале. Была на трех фронтах: Западном, Третьем Украинском, Первом Белорусском. С госпиталем 2926 5-й Ударной армии прошла до Берлина, форсировали Вислу, освобождали Варшаву, форсировали Одер. Принимала раненых в городе Нойдаме, а около немецкой деревни Цихер неожиданно прорвались фашисты со стороны леса. Сестры с автоматами и раненые, кто мог стоять на ногах, ринулись в бой. Отогнали фашистов от госпиталя…
Мы все были так воспитаны партией. Мы любили народ наш многонациональный. Мы все родные. Кровь, взятая у нас, объединяет нас.
10 апреля — Берлинская операция. Мы в пригороде Берлина. 2-го мая немецкий гарнизон Берлина сложил оружие. Госпиталь в городе Рюденсдорф. Здесь на комсомольском собрании Демидова Люба, наш комсорг, отметила хорошую работу, смелость и выносливость, дружбу и уважение — все, чему нас учили в школе и институте. Мы победили!
Глава VIII
Южнее Солодчей
Утром 7 сентября на высоко нагруженной машине почти самые последние трясемся по пыльным дорогам. Что-то болит голова. Кругом перелески, скошенные хлеба. Сигнал — и нас перегнали машины. На последней ехали молодые офицеры из школы. Во всем новом, начищенные, веселые.
— На передовую! — кричат и руками машут.
— Счастливо!
Мы в потрепанном, сером и неприглядном, хотя у всех подворотнички подшиты. Они отъехали на полкилометра от нас, и вдруг с дороги нас пикирует мессер. Медсанбатовские шоферы привычные, машины в разные стороны отогнали и кто куда. Перепуганная, с больной спиной, зацепилась за крюк автомашины, потом упала на землю-матушку. Бомбы воют. Шофер кричит: «В машину попали!» Приподнялась. Смотрю, сзади пылает машина. Мессера улетели, от десятка бомб одна машина сгорела, та, в которой ехали офицеры. Через несколько минут погрузились, поехали… Машина догорала, видно, никто не остался в живых. Недолго виднелся этот пылающий факел.
8 сентября 1942 года въехали в деревню Александровку южнее Солодча. Большое наступление. Здесь был бой. Раненые лежат в разрушенных домах, сараях, медперсонала и жителей нет. Наши войска наступают, ушли километров за пять, там гудит и стонет земля, а раненые помогают друг другу, толпами и поодиночке идут-бредут, хромая, беспрерывным потоком в клубах пыли. Жара, воды нет. Ручей и ключ, обрамленные со всех сторон трупами и тучами мух. Раненые, дойдя до Александровки, занимают сами еще неразрушенные чердаки, сараи. К перевязочной и операционной палаткам, которые поставлены в садах под деревьями, идут вереницей. Неперевязанные, с ранами, покрытыми платком, куском рубахи, цветастой косынкой, садятся или ложатся на грядки и ждут своей очереди. Медики сбились с ног, направляя кого куда. Работы очень много. Воду приносят легкораненые
из мелкого ручейка, что за огородными грядками течет. Трупы легкораненые отнесли к яру, а вода все время бьет из земли. Помогают напоить лежачих на земле и в домах тяжелораненых. Оповещают о всех случаях.Днем печет солнце, а ночью холодина. С вечера раненые кричат: «Сестрица, подложи соломки на раненую ногу, мерзнет что-то!» Стонут. Большинство просит закурить, кто-то достает кисет и газетку, и пошел кисет по солдатским рукам. Но не все возьмут, кисет вернется, и табачок в нем еще есть. А цыгарки долго ходят от одного к другому, пока все не докурят. Просят поесть, а мы и сами еще не ели, где-то кухня отстала. Главное — перевязать и поскорее в тыл отправить.
В небе то и дело появляются самолеты. Сбросят бомбы или обстреляют из пулемета, летят дальше на передовую. Там идет тяжелый бой, гудит и стонет земля. А вот над нами высоко висит, медленно кружится ястребом «рама». Все присмирело, раненые плотнее прижимаются к земле, неотрывно следят за маневрами.
«Тише вы! — говорит один, понижая голос. — Если заметит, налетят мессера и посадят нас, как капусту в грядки». Другой насмешливо громко отвечает: «Не бойся, не услышит! Говори громче!» Насмешки сыплются одна за другой, разогнали напряженное состояние.
А мне страшно за них — им ни встать, ни убежать, они прижаты к земле ранами.
— Сестра! Идите сюда!
Кричат из офицерской палатки, она стоит посередине школьного двора, под развесистым деревом, маскирующим ее с воздуха. Раненые офицеры, их очень мало, лежат на носилках, вплотную, подготовлены к эвакуации. Но машины с передовой не идут по этой дороге за снарядами, а едут окружной, далеко от этой деревни. С левой стороны — раненные в ноги, у задней стенки — в руки и легкие, они полулежат на соломе. Справа смешанные — раненные в руки, ноги, голову. В середине палатки узкий проход. Санитар, из раненых, старается угодить всем. Открыв банку консервов из неприкосновенного запаса, кормит, деля всем поровну, крутит козьи ножки. «Сестра, что-то плохо раненому с завязанной головой!»
Иду. В полутьме палатки тепло, резкий запах гноя чувствуется сразу. Справа стонет раненый. Санитар откинул окно палатки. Передо мной лежит раненый в челюсть. Лицо бесформенно, раздуто, перекошено, как страшная маска. Бинты сухи. Маленькие щелочки заплывших глаз, я чувствую, смотрят на меня. Нет нужных слов… Горячая рука, часто бьется пульс, язык сух, температура — сорок. Невнятно, с большим трудом он сказал: «Сестра! Распирает голову, душит и жаром палит. Потрогай лоб и щеку». Под моими пальцами захрустело, как снег под ногой в морозный день. И на шее под кожей похрустывает. «Вынесите меня! Умираю! Братцы, за семью и за меня отомстите!» «Что ты, дорогой! Я врача иду вызывать из перевязочной, а вынести тебя невозможно, проход такой узкий. Встать не сможешь? Санитар ранен в руку, он тебя не удержит, и придавишь всех, смотри какой богатырь!» «Спасибо, сестрица! Мне здесь палатку приподняли! Душно мне, смерть близка… Прощайте, братцы… Не поминайте лихом…»
Доктор Субботина Людмила Алексеевна, маленькая, хрупкая, нежная перевязывала раненых. Когда мы пришли в палатку, раненый наполовину вылез на улицу, его ноги еще были в палатке.
Мы вышли на улицу — из-под палатки торчала распухшая голова с сорванной повязкой. Черные руки танкиста впились в землю скрюченными пальцами. На месте ранения был иссиня-черный пузырь с темной, как чернило, жидкостью. Раненый не дышал. Доктор посмотрела на него, а потом с укором на меня:
— Где же вы меня искали столько времени?
— Доктор, да прошло минут тридцать, пока вы раненого обработали в перевязочной!
— Вытащите, уберите! Оформите документы! 67-я стрелковая дивизия!
— Есть оформить! — Обошла раненых в домиках, в садах, часов через пять пришла в палатку. Лежащий рядом с пустыми носилками офицер стонал: «Сестрица! Наконец-то! Руку распирает, жжет!»
Здоровая рука горячая, пульс частый. Приподнимаю марлю: распухшая раненая рука — блестящая гладкая, бинты врезались в нее, под повязкой натек, резко пахнущий гноем. Кинулась бегом в перевязочную:
— Доктор Субботина! Еще один в офицерской палатке с рукой!
— Несите в операционную, может быть, спасем! Санитарам помогаю скорее донести в операционную. Раненые в палатке волнуются. Успокаиваю: скоро машины придут, наступление очень быстро идет, ждем попутных машин, тогда всех погрузим и по госпиталям, там удобства.
— Скорее бы, — вздыхает один.
— Сестра! Подойди сюда!
Это капитан с левой стороны. От плеча идет шина до пятки, пуля перебила бедро. Встала на колени на край носилок. «Что с вами?» «Ногу распирает, во рту сохнет, вода не помогает.»