«Сивый мерин»
Шрифт:
«Чёрт, кажется, перебрал, — подумал Скоробогатов, — нужна попятная».
Он широко улыбнулся.
— Шучу.
Сева протянутой руки не принял. Он вылез из кресла, встал по стойке «смирно».
— Разрешите продолжать, товарищ полковник?
— Никак нет. Запрещаю. Вернее приказываю: сесть на прежнее место и разделить со мной чашку чая. С утра ни маковой росинки во рту.
Он нажал кнопку селектора, нагнулся к микрофону.
— Валентина, нам, пожалуйста, два стаканчика покрепче, с лимоном и колбаской.
И усаживаясь за стол, спросил:
— Кстати, ты не знаешь, откуда пошло выражение «ни маковой росинки»?
— Этим вопросом я интересовался, товарищ полковник, но любопытство моё осталось неудовлетворённым — дела не позволили.
Начальник оперативного отдела МУРа открыл рот, долго, не мигая, смотрел на подчинённого, потом грудь его затряслась, голова откинулась подбородком к потолку и кабинет наполнился звуками, похожими на собачий лай.
Он смеялся так долго и заливисто, так безуспешно яростно тёр платком слезящиеся глаза, что не выдержала — заулыбалась — даже вошедшая с подносом, обыкновенно строгая, похожая на члена думской фракции «Женщины России» секретарша Валя.
— Ой, уморил, ну просто уморил, — приговаривал полковник, затихая на мгновения и снова вскакивая и махая руками. — Ну, Севка! Ну, Мерин! А? «Заведомо нереален». Фу-у-ух, никогда, кажется, так не смеялся.
Мерин, устав сопротивляться распиравшей его радости — не часто и далеко не всем удавалось привести Скорого в такое легкомысленное настроение, — тоже позволил себе подобие улыбки.
— А при всём том — что я такого сказал?
— Всё! Молчи! Убью. Пожалей — скулы болят. — Скоробогатов затих, укутав лицо платком, простонал напоследок. — Оо-о-ой, с ума с вами сойдёшь, честное слово. Ешь!
Пряный, в муровских традициях заваренный чай и роскошная «Останкинская» колбаса, почему-то именуемая «Брауншвейгской», сделали своё дело: все Севины обиды испарились росинками на утреннем солнце и нахлынувшее было душевное отчаяние сменилось по закону «единства и борьбы противоположностей» безудержным весельем. На улице запели птицы, в мрачноватом начальничьем кабинете прибавилось розового света, а минут через пятнадцать и того пуще, напомни ему кто о только что пережитом оскорблении, он с назиданием заметил бы: «Где ваш юмор, любезнейший, юмор, а отнюдь не красота спасёт мир»
… — и если встать на точку зрения, что Кораблёв не убивал жену и никого не сжигал в своей квартире — он к этому времени, по показаниям Щукиной, был жестоко избит, — то возникают очевидные вопросы. — Мерин тщательно вытер рот накрахмаленным бабушкой носовым платком и ещё вольготней устроился в кресле. — Первое: кому могло понадобиться совершать тягчайшее преступление от лица Дмитрия Кораблёва — убийство и самосожжение? И второе. На что он в итоге рассчитывал? Самая голубая мечта преступника — чтобы мы поверили в эту наводку. Тогда всё! Концы в воду. Дело закрывается за отсутствием… и т. д. При этом живой Кораблёв не имеет возможности нигде объявиться, ни на работе, ни у друзей-приятелей, ни дома, в театре, в кино, ни просто по улицам пройтись — нигде. Его нет! Он сгорел. А если возникнет, то его будут судить за двойное преступление — убийство жены и ещё кого-то, пусть это и не Сергей Слюнькин, а совсем даже наоборот Несергей Неслюнькин, одним бароном больше, одним меньше — какая разница. Главное, Кораблёв заживо погребён, причём пожизненно. И тогда спрашивается — это третье, кому он нужен, молодой-красивый, но невыходной-невыездной? Партнёру по бизнесу — нет. На работе — нет. Никому не нужен! Ни-ко-му! На всём белом свете. Кроме…
Скоробогатов очень просто и внимательно слушал и Сева не хотел никаких театральных эффектов с интригующими затемнениями, но, видимо, мелочное желание отплатить за обиду засело где-то глубоко внутри и теперь неудержимо рвалось наружу.
— …Кроме…
— «Шерше ля фам»? — подсказал полковник.
Мерин аж подпрыгнул от радости.
— Именно «ля фам», Юрий Николаевич. Всё! Гора с плеч, значит я всё-таки прав!
— Если я догадался, к чему ты клонишь, это ещё не значит, что ты прав. Просто убедительно излагаешь версию. Ну — дальше.
— «Ля фам», «ля фам», дальше некуда, Юрий Николаевич. Только «ля фам» нужна клетка
с этим цветастым попугаем. Тогда он принадлежит ей одной: куда хочу — туда и полечу, понимаете? А так он другим принадлежит: жена, любовницы, компании разные… Это же Фрейд в чистом виде: она его спасает и он по гроб жизни ей обязан. Это ж как заново родиться — где-нибудь в Майами или в Австралии. Тут-то и очевидно, что не зря она из «Скорой» увольняется. Все аэропорты предупреждены, Юрий Николаевич.Мерин замолчал, перевёл дыхание, очень уж хотелось вывести Скорого на диалог. Но тот, калач тёртый, рисовал на бумаге каких-то чёртиков. Пришлось продолжать, не заручившись начальственным одобрением.
— Это первое, кому понадобилось. Теперь второе: кто исполнитель? Невозможно представить, чтобы Щукина могла совершить такое в одиночку, правда?! Сообщник должен быть очень сильно заинтересован, он не может не понимать, что берёт на себя основную ответственность. У Кораблёва бизнес с каким-то Сомовым, это мне Щукина сказала, причём нелегальный, мы узнавали — этим Яшин занимался — легального такого нет. А Щукин — легал, фармацевт, он в разоре, дела после дефолта поправить не может. Ему надо из ямы вылезать, задолжал, небось ещё и убьют — у них ведь счёт на миллионы. А как их поправишь, проклятых, дела эти? Как?! И тут такая удача — Щукина за Кораблёва отдаёт Сомова с потрохами. Вывод, Юрий Николаевич, напрашивается сам собой: исполнителем задуманного Щукиной преступления — уж больно для него мотивация богатая — был её бывший…
— Понятно. Сколько тебе нужно, чтобы всё это подтвердить фактами и просить разрешения на аресты?
Обычно Скоробогатов не перебивал подчинённых и дослушивал до конца, чего бы это ему ни стоило. В ажитации Мерин не обратил на это внимания.
— С арестами, Юрий Николаевич, думаю, можно не откладывать — хоть завтра, тянуть опасно. А с фактами разберёмся дня за два, максимум за три.
— Понятно, — ещё раз повторил полковник. — Понятно. Понятнее некуда. Значит, дело в шляпе, остались самые пустяки?
Сева неожиданно съёжился, по спине пробежал холодок — он давно изучил своего начальника: сейчас барометр показывал на непогоду. От былой бравады не осталось следа.
— Выслушай меня, Всеволод, я буду краток. Может быть, всё так и есть, как ты излагаешь. Если это так — не должно быть ни одного вопроса, на который бы ты не мог ответить. Вот эти вопросы. Первое: кем избит Кораблёв?
Полковник отошёл к окну, помолчал. Продолжил:
— Второе: что являет собой его окружение — школьные друзья, коллеги? Они опрошены? Я спрашиваю — они все опрошены?
Мерин молчал.
— Третье: Кораблёв исчез из квартиры Щукиной — он что, иголка? Далее, хозяйка сказала, что в кухне был беспорядок, значит резонно предположить — исчезновение не добровольное. Его что — «отключили»? Убили? Вынесли? В чём? В портфеле? У него рост 185 сантиметров. На носилках? А соседи? Свидетели? Случайные прохожие? Они опрошены? «У Щукиной дрожали руки». Очень хорошо. А что дрожало у тех, кто его уносил-уводил-увозил? Действовали-то внаглую: у всех на глазах, среди бела дня — одиннадцать часов утра — самое время «бабушек-дедушек». И если увозили — на чём? Наверное, не на велосипеде. Тогда номер машины — его не могли не заметить. Если бы мы знали номер машины — ни в чём, по-твоему, неповинный Кораблёв мог сейчас сидеть рядом с нами на этом диване. И наконец для меня самое главное — гематомы на теле Евгении Молиной. Летальный исход подобного типа яда наступает ровно через 120 минут после приёма, после попадания в кровь. Значит — что? Избиение произошло до? Или после? Или во время, то есть насильственное внедрение препарата? В таких случаях естественнее обратиться к врачу, а не ехать на свидание к бывшему мужу, пусть даже горячо любимому. Если — до, тогда кто? Окружение Молиной не даёт оснований для подобных предположений. Значит — это не сто процентов, но всё же — после. После того, как ей дали выпить отравляющее вещество, её избили. А если так — в этом вполне мог принимать участие и Кораблёв. И ещё, кто дал разрешение на кремацию?