Сироты Страны Чудес
Шрифт:
Глаз. Он моргает. Медленно. Смотрит на него. Смотрит сквозь странный замочную скважину в форме пирамиды. Тает... расплывается... скважина исчезает постепенно, пока не растворяется совсем, открывая два тёмных глаза и женское лицо. Она стоит и смотрит на него, украшенная необычным, но поразительным украшением, разбросанным по лицу, как паутина, — всё чёрное и связанное воедино, единое целое. Пока она подходит ближе, тонкие цепочки и мелкие камни, кружки и треугольники и сложные крылья бабочек над каждым глазом приобретают всё более чёткие очертания.
Её глаза, густо обведённые чёрной подводкой
Голоса... их так много, они кружатся вокруг него на разных уровнях громкости. Человеческие голоса — и всё же они звучат механически и монотонно, будто зачитывают заранее подготовленный текст. Один мужской голос звучит громче прочих. Звучит так, будто мужчина проглотил битое стекло или горящие угли, — слова слишком хриплые и искажённые, чтобы разобрать их. Голос окружает его — словно отовсюду и ниоткуда, — смешиваясь с остальными…
На самом краю слышимости хрипящий голос наконец становится достаточно разборчивым, чтобы понять хотя бы отрывки.
«Сексуальное насилие первостепенно, поскольку оно сламывает субъекта и вызывает диссоциацию. Как только субъект запрограммирован забывать такие злоупотребления, его можно легче программировать забывать и другие вещи тоже…»
И вот он уже бежит. Бежит изо всех сил через открытое поле — солнце светит в спину, а над деревьями впереди собираются тёмные тучи. Освободившись от странной тёмной комнаты и женщины, он чувствует запах воздуха и тепло солнца, ощущает, как трава щекочет ноги. Кажется, за ним никто не гонится, — но он бежит, как будто гонятся.
«О чём мы говорим — это разновидность структурной диссоциации, когда оккультное встраивается в уравнение, чтобы вызвать компартментализацию мозга. В ходе этого процесса должны совершаться сатанинские ритуалы, чтобы к субъектам и их альтерам могли быть прикреплены конкретные демоны».
К тому моменту, когда он добегает до деревьев, солнечный свет остался позади — там, в поле. Здесь, сразу за опушкой, темнее, холоднее и страшно — потому что этот лес недружелюбный. Это лес смерти, лес из сказок, которые читала ему мать.
«Раздробление личности вызывает компартментализацию памяти — травмы, слишком ужасной, чтобы осознать или переработать. Результатом является диссоциативное расстройство идентичности».
Дезориентированный и одинокий, он блуждает среди деревьев.
«Всё это сводилось — и всегда сводилось — к тому, чтобы обуздать силу тьмы».
Откуда доносятся голоса?
«Нашей тьмы... и их…»
И вот наступает тишина... слишком глубокая, чтобы происходящее было реальным.
Лес никогда не бывает таким тихим.
Если только рядом нет хищника...
Жуткие вопли разрывают тишину. Крики — детские крики — гонят его бежать снова, всё глубже в лес, пока нога не цепляется за что-то, и он взмывает вперёд, теряя землю под ногами и несясь по воздуху, пока лес мелькает вокруг смазанным пятном — а крики стихают, вновь поглощённые жуткой тишиной.
Он падает тяжело — на живот и грудь, выбивая из себя воздух. Лёжа на земле и корчась в поисках дыхания, он видит остальных — они стоят между деревьями впереди.
Лонни. Сэл. Дорси. Стоят в ряд, глядя на него с пустыми лицами. Четвёртый, наполовину скрытый деревьями, — тоже здесь.
Они обнажены — все, обнажены, — но почему?
Он ползёт к ним, но лес словно смывается. Как краска, смытая с холста под дождём, всё это соскальзывает в небытие и превращается в длинный узкий переулок — тёмный, грязный и опасный. Откуда-то сверху капает вода — с ржавых пожарных лестниц и побитых водосточных труб, — смешиваясь со стекающим грязным дождём.
Пока остальные идут по переулку, он ползёт за ними на животе.
Переулок выходит на длинную улицу — тёмную и грязную; ночью горят костры в бочках, разбрасывая искры и освещая разваливающиеся вокруг condemned-здания. Зона боевых действий, — думает он, — апокалиптическая.
Справа — большой участок, огороженный сеткой-рабицей, но рассмотреть подробности за ней не удаётся. За ней что-то движется — непонятно что.
Вокруг разбредаются другие — дети, — рассыпанные по улице и участкам, все в ужасающей грязи и запустении, одетые в грязные лохмотья, выглядящие так, словно прожили в этих ужасных условиях очень долго.
Сидя в заражённой луже под падающим дождём, грустная маленькая девочка, которую он не узнаёт, отводит грязь и дождевую воду с лица такими же мокрыми и грязными ладошками. — Никто не придёт, ведь правда? — спрашивает она — большие карие глаза медленно моргают на него, глаза, в которых некогда жили невинность и прелесть.
Он продолжает ползти — и хотя хочет встать, не может. Едва хватает сил тащиться по скользкому и слизистому цементу, залитому дождевой водой, мусором и обломками.
— Никто даже не ищет, — говорит маленькая замарашка. — Ведь так?
— Что я здесь делаю? — задыхается он. — Что мы все здесь делаем?
Девочка прикрывает левый глаз рукой, а указательный палец другой прижимает к губам. — Тс-с-с.
Он ползёт ещё через лужу под непрекращающимся дождём. Повсюду такая грязная вода. Справа кто-то или что-то хватается за секцию сетки-рабицы — с силой трясёт её и издаёт низкое рычание.
Свет ближайшего костра выхватывает из темноты ещё детей — сбившихся в кучу, наблюдающих за ним. В этом жутком месте — особая разновидность зла.
И оно довольно.
Ещё вопли агонии эхом разносятся по темноте и дождю.
Остальные — его друзья — по-прежнему здесь и по-прежнему обнажены, — но теперь стоят в конце улицы в сложных и пугающих головных уборах с изображением странных гибридов животных и демонических лиц.