Сирингарий
Шрифт:
Все сладким духом полнилось, мелькали там-сям костряные огни да парочки, смех доносился девичий, переливчатый, да мужское пение, да гусельный перебор...
Степан шагал с Сумароком плечом к плечу, тростил без передыху.
Сивый мрачно таращился им в спины. Сумарок шагал легко, привычно: уж не кнуту ли было знать, как он на ходу волосы сплетает или голову поворачивает. Даром что рыжий, в сумерках не больно разглядишь. Вот Степана издалека видать-слыхать было: и порты бархатные с блеском-с тяжечками, и жилет с отливом, и кафтанчик подбористый-фасонистый…
Призадумался Сивый, припомнил их
Красное, красное, подумал.
Огненное.
…скакала да плясала на зимней шелухе, на угольях да золе, девица нагая. Смеялась-кружилась, куражилась.
Тело гибкое, ладное, от пота блестящее…
Огневушка, огневушка-поскакушка.
Волосы златые кровью залиты, от всего убора девичьего буски-низка цветные да створы-браслетки на тонких руках.
Смеялась — и Яра смеялся, на нее глядючи. Вился по земле, псиной трусливым полз на брюхе дым-гарь: допекался лугар, доходил.
Никогошеньки уж не осталось живого, одна девица-краса — как затеяла плясать, так и встали кнуты. Загляделись.
— Ну все. Посмеялись и будет, — молвил Яра тяжко.
Шагнул, ремень поясной распутывая.
Сивый с места не стронулся. Стоял, смотрел.
Девица голову откинула, взглянула в ответ. Так и улыбалась, так и смеялась, зубы белые скаля, только из глаз — синих, мертвых — влага к вискам ползла…
Ужалило, тренькнуло в середине и, впервые за долгое время, нахмурился Сивый. Сжал кулаки. Шагнул к Яре, над девушкой воздвинувшемуся.
Тот поднял голову, облизнулся.
— Чего тебе? Тоже хочешь?...
И Сивый увидел…
…как из-под воды, из-за стекла запотелого. Мутно, завирательно.
Огонь, пламя-стрекала. Короб тесный, узкий, а не вырваться, не выбраться, крепко держит, и силы — не те.
Вдруг стронулся короб, качнулся.
Вот налегли на стекло с другой стороны, и как через лед — красные волосы, синие глаза.
И — пропало все.
Упало вверх.
Они падали, падали.
Сивый споткнулся. Сам на себя осердился — хуже нет приметы, на брань идучи, запинаться
на ровном месте.И привиделось же…
— Вам бы поговорить, — сказал Варда мягко.
Сивый тут же в дыбки поднялся.
— А мы что, не разговариваем?!
— Вы криком кричите, — ответствовал Варда с усталой досадой. — Причем ты, Сивый, тому зачинщик. Летами старше, на опыте, а ровно отрок голоусый.
— Я не…
— Ты. — Варда ткнул его в плечо железными пальцами. Звякнули, откатились к локтю тяжелые браслеты. — Ты первый начинаешь, а Сумарок на то принужден огрызаться, закрываться, чтобы себя не уронить. Думаешь, охота ему большая браниться с тобой? Вы же друзья. Сколько не виделись?
— Да если бы он не лез поперек, в каждую дыру ведь заглянуть ему надо, каждому сущу зубы посчитать!
— Ты сам подумай, или он барышня, чтобы в терему сидеть, гладью вышивать? Он чаруша. Парень молодой. Сам по себе все время был, что ему теперь с тобой график составлять-согласовывать? Спрашиваться, куда ходить, куда нет? Ты же первый тому посмеешься.
Сивый зубы оскалил. Не сразу с ответом нашелся.
— Ты такой, Варда, правильный, аж скулы сводит. Сам разберусь.
Варда головой покачал.
Меж тем добрались до Пестряди.
По темноте вовсе жутью веяло, даже Степан примолк.
Сумарок на него поглядел с пониманием.
— Не поздно еще обратно повернуть. Никто не осудит.
Перга тут же спину вытянул, усы подкрутил.
— Вот уж нет, не отступлю! Пусть никто не скажет опосля, что у Степана одни слова, а не дела!
Сумарок вздохнул. Протянул ему свой светец-живулечку.
— Смотри тогда, меня держись. Если скажу бежать, так во всю прыть мчись. Уговор?
— Как скажешь, чаруша, ты тут заглавный герой, — покладисто Степан закивал.
Кнуты брели осторожно, гул-гомон выискивая.
Туман над водой полотнищами растекался, мерцал в сиянии подлунном. К коже лип — будто кто холодный, голодный, губами прижимался. Сумарок больше под ноги глядел: с гати давно сошли, порой между сотами вовсе узенькая дорожка-улочка была, в две ступни. Свалиться недолго.
В какой-то момент поднял голову и сообразил, что один остался. Прочие как сгинули.
Выругался негромко, сечень выбросил.
Голосом звать остерегся — мало ли кого приманит. Кнуты и без голоса отыскать могли.
— Поздорову, молодец, — окликнули его.
Повернулся, прикрываясь сеченем.
На перешейке стояла девица. Луной облитая, невеличка, в летнике, в рубахе с пышными рукавами, круглолицая, косы корзинкой убраны. Всем бы обычная девушка, если бы не яма во лбу.
Ямка та сама по себе мерцала, посверкивала — ну точно в самом деле звездочка.
Трехглазка, вспомнил Сумарок.
Спит глазок, спит другой, а про третий глазок и забыла.
— Чаруша, — сказала девица, в ответ его разглядывая.
Вдруг — оказалась ближе, ровно кто фигуру по доске двинул.
Остановилась, когда сечень горла ее коснулся. Щекой к щечке лезвия прижалась, улыбнулась.
— Каково орудие, молодец. — Молвила распевно. — Кто устоит? Не бойся. Ты ко мне не корыстно, так и я — с добром.
— Ой ли? Какое от тебя добро, коли ты прохожих сманиваешь да губишь?