Синяя Борода
Шрифт:
– Прошу вас, не выбрасывайте холсты. Я позвоню на склад «Мой милый дом», они заедут, как только смогут. Напомните мне, как вас зовут, чтобы им знать, к кому обратиться.
И она сказала:
– Мона Лиза Трипингэм.
* * *
Установка «Виндзорской голубой №17» в вестибюле позволила GEFFCo раструбить, что эта компания, несмотря на почтенный возраст, держит руку на пульсе последних достижений в области не только технологии, но и искусства. Пресс-секретарь[95] надеялся, что появится возможность также превознести размер картины – если не самой большой в мире, то уж по крайней мере самой большой в Нью-Йорке, что-то вроде того. Однако оказалось, что прямо здесь, в черте
Тогда он решил заявить, что картина эта является рекордсменом среди произведений искусства, которые можно повесить на стену – умолчав, что на самом деле на стену повесили 8 раздельных секций, скрепленных зажимами. Но и это у него не вышло, потому что в городском краеведческом музее нашлись три сплошных полотна – хотя и сшитых из отдельных кусков – не уступающих моему по высоте и на целую треть длиннее! Странные это были полотна – в каком-то смысле первые попытки создать кинофильм. На каждом конце находилось по валику. Холст можно было сматывать с одного из них и наматывать на другой. В каждый момент зрителям была открыта только узкая полоска. Эти свитки из Бробдингнега были украшены изображениями заснеженных гор, широких рек и девственных лесов, бескрайних пастбищ, на которых паслись стада бизонов, и пустынь, где достаточно нагнуться – и в руках у тебя окажутся бриллианты, рубины, золотые самородки. Так выглядели Соединенные Штаты Америки.
Бродячие проповедники колесили с подобными картинами в прежние времена по всей северной Европе. Пока их помощники разматывали холст с одного конца и сматывали с другого, они призывали работоспособное и работящее население разделаться со старушкой Европой и застолбить за собой тучные, чудные владения в Земле Обетованной – владения, раздаваемые почти задаром.
Негоже настоящему мужчине сидеть дома, когда вместо этого он мог бы насиловать девственный материк.
* * *
По моему заказу восемь секций холста были очищены от следов осквернившей их «Атласной Дюра-люкс», перенатянуты и заново загрунтованы. Я поместил их, сияющие белизной возвращенной девственности, в амбар – вернул в состояние, предшествующее их превращению в «Виндзорскую голубую №17».
Жене я объяснил, что это чудачество – попытка изгнать демонов несчастливого прошлого, символическое возмещение ущерба, нанесенного моей краткой карьерой художника мне самому и другим людям. На самом же деле это была попытка облечь в слова то, что в слова не облекается: как и откуда возникает картина.
Длинный, узкий столетний амбар являлся необходимой ее частью, как и белая-белая белизна.
Как и мощные прожекторы в утопленных в крышу полозьях, заливавшие белоснежные площади мегаваттами энергии. Из-за них холсты казались мне еще белее, чем то, на что вообще способен белый цвет. Эти искусственные солнца я велел установить, когда получил заказ на «Виндзорскую голубую №17».
– Что ты теперь собираешься делать? – спросила милая Эдит.
– Я закончил картину, – ответил я.
– Тогда подпиши ее.
– Если я подпишу ее, она испортится. Если муха сядет на нее, она испортится.
– А название у нее есть?
– Да, – ответил я, и тут же на ходу выдумал название, пространное, как у книги Шлезингера об успешных революциях:
«Я попытался, опозорился и прибрал за собой, так что теперь ваша очередь».
* * *
Я заботился тогда о собственной смерти – и о том, что станут говорить обо мне, когда я умру. Тогда-то я и решил впервые запереть амбар, впрочем, всего
на один засов и один замок. Я полагал, как когда-то и мой отец, и вообще большинство мужчин, что из нашей пары я умру первым. Поэтому я оставил Эдит затейливо-жалостливые инструкции, что надо будет сделать сразу после моих похорон.– Эдит, устрой поминки в амбаре, – сказал я ей, – и когда тебя станут спрашивать про белую-белую белизну, расскажи всем, что это последняя картина, созданная твоим мужем, хотя он ее и не писал. А потом объясни, как она называется.
* * *
Но первой умерла она, всего через два месяца. Ее сердце остановилось, и она опрокинулась лицом в клумбу.
– Никакой боли, – сказал врач.
И во время ее похорон на кладбище «Зеленый ручей», в двух шагах от могил двоих из трех мушкетеров, Джексона Поллока и Терри Китчена, я воочию наблюдал человеческие души, не обремененные более телами, не страдающие от неловкости за свое непослушное мясо. Прямоугольная дыра в земле, и вкруг нее – чистые, невинные светящиеся трубки.
Думаете, я двинулся умом? Да еще как.
Поминки справляли в доме ее, а не моих друзей, в миле отсюда по берегу. Муж на них не присутствовал!
И в свой дом он тоже не вернулся – в то место, где бесцельно, беспечно, окруженный незаслуженной и неизменной любовью прожил треть своей жизни и четверть двадцатого столетия.
Вместо этого он пошел к амбару, отпер раздвижные двери и зажег свет. Потом постоял, оглядывая открывшуюся белизну.
А потом залез в свой «Мерседес» и отправился в хозяйственный магазин в Ист-Хэмптоне, который торговал также и художественными принадлежностями. Там я приобрел все необходимое для художника – за исключением той составляющей, которую мне придется предоставить самостоятельно: душу, отсутствующую душу.
Кассир был не местный, и потому ничего обо мне не знал. Перед ним нарисовался старик в белой рубашке, при галстуке, в костюме, пошитом на заказ Изей Финкельштейном, и с повязкой через глаз. Циклоп этот находился в состоянии крайнего возбуждения.
– Вы, наверное, художник? – спросил кассир.
Ему было лет двадцать, не больше. Он еще не успел родиться, когда я перестал быть художником, перестал рисовать что бы то ни было.
Перед уходом я сказал ему только одно слово. Вот какое:
«Возрождение».
* * *
Прислуга взяла расчет. Я вернулся в обличие старого дикого енота, вся жизнь которого проходит в амбаре для картошки. Раздвижные двери я держал закрытыми, чтобы никто не увидел, чем я там занимаюсь. А занимался я полных шесть месяцев!
Когда я закончил, я купил еще пять засовов и замков, навесил их на двери и запер накрепко. Я нанял новую прислугу и велел адвокату подготовить новое завещание, в котором, как я уже упоминал, требовал похоронить себя в костюме работы Изи Финкельштейна, а кроме того отказывал все имущество своим двум сыновьям, при условии, что они совершат определенные действия в память о своих армянских предках, и предписывал вскрыть амбар только после моих похорон.
Мои сыновья неплохо устроились, несмотря на ужасное детство. Как я уже упоминал, они теперь носят фамилию своего приемного отца. Анри Стил – инспектор по договорам с гражданскими предприятиями в Министерстве Обороны. Терри Стил – пресс-секретарь команды «Медведи» из Чикаго. Учитывая, что я владею долей в «Бенгальских тиграх» из Цинциннати, мы – в каком-то смысле футбольная семья.
* * *
И только проделав все это, я почувствовал, что могу снова поселиться в доме, нанять прислугу, стать пустым, вялым старичком, в которого четыре месяца назад на пляже Цирцея Берман направила реплику «Расскажи мне, как умерли твои родители».