Сила меча
Шрифт:
Этим приказом я поверг в шок всю дворню. Но отказаться выполнить мой приказ слуги не осмелились. И высокородные графы, которые имели законное право на вызов герцога Максима на поединок, они тоже, жестоко выпоротые, висели на всеобщем обозрении вниз головой рядом с крестьянами.
И после этого вызовов тоже больше не было. Ни одного. Даже от высокородных. Что толку, что есть право на такой вызов, если герцог, оказывается, изволит плевать на это право. И вполне может опозорить так, что потом неприличные анекдоты будут ходить не только про тебя, но и про весь твой род. И никому не пожалуешься. Королю? Это даже не смешно. От такой жалобы только хуже будет, тогда уже точно
То, что приказ выпороть и подвесить за ноги аристократов из древних родов отдал на самом деле вовсе не Максим, а всего лишь я – безродный мальчишка, это, похоже, никому и в голову не могло придти. Это была с моей стороны не просто наглость, а немыслимая наглость, за которую даже смерти, которая была бы достойной такой наглости, никто и придумать бы не смог. Все были уверены, что приказ, который я огласил, исходил от самого герцога Максима.
Но этим своим приказом я… нет, вовсе не опозорил честь Максима, хотя отказ от законного вызова на поединок считался величайшим позором. С Максимом всё было иначе, победитель Лесного Владыки, победитель чудовища, перед которым испокон веков готовы были унизиться и вынести любой позор все без исключения люди нашего мира, кроме, быть может, Его Великой Святомудрости, господин Максим теперь просто не мог быть опозоренным, что бы он ни сделал.
Я вовсе не опозорил Максима, но я поставил его вне закона. Любой, кто осмелится так откровенно наплевать на закон, даже Максим, неминуемо и сам оказывается после этого вне закона, и тогда никто уже не обязан соблюдать закон и по отношению к нему. Теперь Максима на совершенно законных основаниях могли убить уже не только в поединке. А просто как обычного вора – застрелить из лука или арбалета, зарезать сонного, затравить псами, подослать наёмного убийцу, отравить, навести порчу, сделать всё, что угодно.
И такие попытки были неизбежны в будущем, очень уж многие на самом деле ненавидели его и желали его гибели. Так что я вовсе не спас господина от неминуемой смерти. Но мне удалось отсрочить эту смерть, удалось дать ему маленькую передышку.
Кроме “влюблённых дам” и дуэлянтов я в то же утро избавил Максима ещё от одной тоже ставшей для него совершенно неразрешимой проблемы.
Терять было уже нечего, я уже успел натворить такого, что жить мне оставалось не дольше, чем будет жить мой господин. Я ни о чём не жалел, я был горд, что помогаю самому Сыну Бога, и что именно из-за своего служения ему (а значит – и самому Богу) когда-нибудь наверняка приму мученическую смерть. И, может быть, моя смерть тоже послужит делу искупления человеческих грехов…
Я избавил Максима от спорщиков. Он по своей наивной доброте принимал тех, кто обращался к нему с жалобой на соседа по поводу какого-то спорного имущества. Разобраться, кто был прав, а кто виноват в этих запутанных делах было совершенно немыслимо, и он, чтобы как-то закончить имущественный спор, просто одаривал и ту, и другую сторону неимоверно щедрыми подарками. Безрассудство таких поступков было настолько очевидно, что я даже усомнился, в здравом ли уме находится мой господин. Но потом решил, что о человеке не из мира сего нельзя судить как об обычном уроженце Фатамии.
Разумеется, как только разнеслась весть о том, как обходится Максим с пришедшими к нему выяснять имущественные споры, окрестные крестьяне мгновенно побросали свою работу и образовали гигантскую очередь.
В то утро я нагло и громогласно соврал, что отныне мой господин герцог Картенийский, рыцарь Лунного
Света Максим поручил лично мне решать такие споры. И тут же приступил к скорому и неправедному суду. Я просто конфисковывал в казну герцога всё, что служило предметом спора, а на обе спорящие стороны налагал дополнительные обязательства выплатить (тоже в казну герцога) сумму, которая мне казалась приблизительно равной стоимости спорного имущества.Я успел провести всего два таких “разбирательства”, после чего громадная очередь спорщиков мгновенно растаяла без следа. Крестьяне убедились, что “халява” (как выражался Максим) – закончилась, и самое разумное – побыстрее унести ноги. И больше, к удивлению (и огромному облегчению) Максима, его такими спорами никто не донимал.
Все эти быстрые и безжалостные расправы – с “влюблёнными дамами”, дуэлянтами и спорщиками, – я учинил, разумеется, тайком от господина, утром, когда тот ещё спал, совершенно обессиленный всем, что приходилось ему делать, и, вдобавок, ночными кошмарами, которые совершенно не давали ему нормально отдохнуть.
Только управившись с этими делами (заняло это у меня совсем не много времени), я разбудил герцога.
У господина Максима был такой обречённый и загнанный вид, что мне чуть не до слёз стало его жаль. И если и были у меня какие-то сомнения, не раскаюсь ли я в том, что осмелился натворить, эти сомнения в тот миг полностью исчезли. Не раскаюсь. Как бы ни было мне потом плохо, не раскаюсь. Буду, наоборот, благодарить Бога за то, что подарил мне возможность хоть в чём-то помочь его Сыну.
Я доложил, что сегодня почему-то никаких посетителей и просителей к господину нет. Поэтому господин Максим вполне может, если пожелает, позавтракать и продолжить утренний сон.
И Максим пожелал. Он даже не стал завтракать. С удивлением посмотрел на меня, а потом с облегчением откинулся на подушку и закрыл глаза. И уже сквозь сон приказал, вернее – попросил (таким тоном не приказывают!), попросил меня, чтобы я тут же разбудил его, как только возникнет в этом необходимость. Я пообещал, но моего ответа Максим не услышал, он, совершенно обессиленный, уже спал.
А я твёрдо поклялся себе, что сделаю всё, чтобы “необходимость” будить замученного почти до смерти господина не возникла.
Проснулся Максим в тот день только к вечеру.
И в последующие три дня он почти непрерывно спал, просыпался, ел и засыпал опять. Наверное, он совершенно не понимал, почему вдруг ни с того ни с сего его оставили в покое. Но сил у него не было тогда даже на выяснение этого.
Лишь на четвёртый день он поднялся на ноги. Выглядел он по–прежнему страшно, как после тяжёлой болезни, из которой просто чудом выкарабкался и не умер (в принципе, так и было на самом деле). Исхудавший, с чёрными синяками под глазами, но было видно, что он всё-таки ожил и сейчас начнёт стремительно набираться сил. Если, конечно, ему не помешают. И я вновь поклялся, что сделаю всё, чтобы господину никто не смог помешать.
И мне действительно удалось ещё на целую седмицу, а может даже и больше, продлить передышку.
По ночам Максима продолжали мучить кошмары, он стонал и плакал во сне, бредил, говорил, что не может больше убивать, звал Раину. Звал людей с какими-то странными именами: Люба, Олег, Сашка, Светулька, Лаперуза. Звал маму…
Но днём он выглядел спокойным и весёлым. Гулял, купался в море, рисовал портреты Раины, расспрашивал меня о нашем мире, рассказывал мне о своём.
Собственноручно выстругал себе деревянный меч необычной формы и затем каждое утро подолгу упражнялся с ним. У меня просто дух захватывало, когда я следил за его занятиями.