Чтение онлайн

— Идем, — сказал он тихо и быстрым кивком головы указал на заднюю часть дома.

Было более чем ясно, что этим людям я не понравился. Я не знал, что сказать. Конечно, я был и рассержен и обижен, но эти чувства были тем, что рикошетом отскакивало от моего состояния повышенного сознания.

Мы вышли на задний двор. Дон Хуан небрежно поднял кожаную веревку и обкрутил ее вокруг моей шеи с неимоверной скоростью. Его движения были так быстры и так проворны, что секундой позже, когда до меня дошло происходящее, дело было уже сделано. Я, как собака, был привязан за шею к одной из двух колонн из шлакоблоков, которые поддерживали

тяжелую крышу задней веранды.

Дон Хуан покачал головой, выказывая то ли смирение, то ли неверие, и вернулся в дом, едва я начал кричать, чтобы он развязал меня. Веревка, туго обкрученная вокруг моей шеи, мешала кричать так громко, как мне бы хотелось.

Я не мог поверить тому, что случилось. Сдерживая гнев, я попытался развязать узел на моей шее. Он был таким маленьким, что кожаные полосы, казалось, склеились вместе. Стараясь раздвинуть их, я обломал свои ногти.

Потом был приступ неконтролируемого гнева, и я рычал как обессиленный зверь. Я схватил веревку, накрутил ее на свои предплечья и, уперев ноги в колонну, рванулся изо всех сил. Но кожа оказалась слишком крепкой для моих мышц. Я почувствовал себя униженным и напуганным. Страх дал мне момент трезвости. Я знал, что позволил обманчивой ауре рассудительности дона Хуана обмануть себя.

Я оценил свою ситуацию так объективно, как только мог, и не увидел иного средства спасения, как только перерезать кожаную веревку. Я начал бешено перетирать ее об острый угол колонны. Мне казалось, что если я успею разодрать веревку, прежде чем кто-нибудь из мужчин выйдет во двор, у меня появится возможность добежать до машины и удрать отсюда, чтобы никогда не возвращаться вновь.

Я пыхтел и потел, я все тер и тер веревку, пока мне не осталось совсем немного. И вновь уперев ноги в колонну и обмотав веревку вокруг предплечий, я отчаянно рванул ее. Веревка лопнула, а сила рывка откинула меня на спину, и я кувырком влетел в дом.

Когда я с треском влетел в открытую дверь, дон Хуан, Висенте и Сильвио Мануэль стояли посреди комнаты и аплодировали мне.

— Какое драматичное возвращение, — сказал Висенте, помогая мне встать, — ты одурачил меня. Я не думал, что ты способен на такие вспышки.

Дон Хуан подошел ко мне и развязал узел, освобождая мою шею от куска обмотанной веревки.

Меня трясло от страха, напряжения и гнета. Дрожащим голосом я спросил дона Хуана, зачем он так издевается надо мной. Они засмеялись и на миг показались совсем не грозными.

— Мы хотели проверить тебя и определить, к какому типу мужчин ты действительно относишься, — сказал дон Хуан.

Он подвел меня к одной из кушеток и вежливо предложил присесть. Висенте и Сильвио Мануэль сели в кресла, а дон Хуан опустился на другую кушетку лицом ко мне.

Я нервно рассмеялся, но больше не опасался за свою ситуацию, и не боялся дона Хуана и его друзей. Все трое смотрели на меня с откровенным любопытством. Висенте не мог перестать улыбаться, хотя и делал отчаянные усилия казаться серьезным. Сильвио Мануэль, рассматривая меня, ритмично потряхивал головой. Его глаза остановились на мне и были расфокусированы.

— Мы связали тебя, — продолжал дон Хуан, — чтобы узнать, какой ты — ласковый, терпеливый, безжалостный или же хитрый. Мы не нашли в тебе ни одной из этих вещей. Скорее всего, ты просто выдающаяся индульгирующая личность, как я и говорил.

— Если бы

ты не индульгировал в своем неистовстве, ты, конечно же, заметил бы, что грозный узел на веревке вокруг твоей шеи был фальшивым. Это застежка. Висенте придумал этот узел, чтобы дурачить своих друзей.

— Ты яростно разорвал веревку. Безусловно, ты не ласков, — сказал Сильвио Мануэль.

Секунду они сидели в молчании, потом расхохотались.

— У тебя нет ни безжалостности, ни хитрости, — продолжил дон Хуан. — Если бы они у тебя были, ты легко бы расстегнул оба узла и убежал с ценной веревкой. У тебя нет и терпения. Имей его, ты скулил бы и кричал до тех пор, пока не увидел бы, что у стены лежат садовые ножницы, которыми можно перерезать веревку в два счета и уберечь себя от мук и перенапряжения.

— Тебя нельзя научить быть неистовым и тупым. Ты уже такой. Но ты можешь научиться быть безжалостным, хитрым, терпеливым и ласковым.

Дон Хуан объяснил мне, что безжалостность, хитрость, терпение и ласковость были сутью «выслеживания». Они были основаниями, которым, со всеми их ответвлениями, надо обучаться аккуратно и тщательно.

Все это он, конечно, адресовал мне, но говоря, смотрел то на Висенте, то на Сильвио Мануэля, которые слушали его с величайшим вниманием и время от времени в согласии кивали головами.

Он несколько раз подчеркнул, что обучение «выслеживанию» — одно из наиболее трудных дел, которые совершают маги. И он настаивал, что не имеет значения тот факт, что они сами обучают меня «выслеживанию», не имеет значения и то, что я верю в противоположное, есть только безупречность, которая диктует их поступки.

— Будь уверен, мы знали, что делаем. Наш бенефактор, нагваль Хулиан, видел это, — сказал дон Хуан, и все трое взорвались таким шумным смехом, что я даже почувствовал себя неудобно. Я не знал, что и думать.

Дон Хуан повторил, что очень важным пунктом для понимания было то, что для наблюдателя поведение магов могло показаться злым, хотя в действительности их поведение всегда остается безупречным.

— Как ты можешь говорить об отличии, если находишься на одном конце связки маг-наблюдатель? — спросил я.

— Злые поступки люди совершают для личной выгоды, — сказал он. — Маги, наоборот, преследуют в своих действиях конечную цель, которая не имеет ничего общего с личной выгодой. Тот факт, что они наслаждаются своими поступками, нельзя оценивать как прибыль. Скорее всего, это состояние их характера. Обычный человек действует лишь в том случае, если есть шанс на прибыль. Воины говорят, что они действуют не ради выгоды, но для духа.

Я задумался над этим. Действовать, не принимая в расчет выгоды, было для меня действительно чуждой концепцией. Я был воспитан, вкладывая деньги, надеяться на какое-нибудь вознаграждение, и это касалось всего, чем бы я ни занимался.

Должно быть, дон Хуан расценил мое молчание и задумчивость как скептицизм. Он засмеялся и посмотрел на своих товарищей.

— Взять нас четверых, например, — продолжал он. — Ты веришь, что участвуя в этой ситуации, ты в конце концов получишь из нее какую-то пользу. Если ты рассердишься на нас или мы разочаруем тебя, ты начнешь мстить нам злыми поступками. Мы же, наоборот, не думаем о личной выгоде. Наши действия продиктованы безупречностью — мы не можем ни сердиться, ни разочаровываться относительно тебя.