Сибирское образование
Шрифт:
Филат мгновение смотрел на него, затем дал ему пинка в лицо, затем еще один, и еще, и еще один. Каждый раз голова Болгарина так далеко отрывалась от плеч, что, казалось, не была прикреплена к позвоночнику; казалось, его череп и остальной скелет были отделены друг от друга: его шея казалась не более чем тонкой нитью, сделанной из резины.
Филат сказал им всем:
«Тебе уже недостаточно дрочить? Ты не хочешь подождать, пока выйдешь, чтобы заняться любовью с девушками? Ты предпочитаешь задницы? Вы все превратились в шишек?»
При его последнем слове по койкам пробежала волна удивления: оскорблять целую группу людей — это очень неправильно;
Не говоря больше ни слова, Филат поставил одну ногу на гениталии Болгарина, которые были печально сморщены на его неподвижном теле, и начал давить на них со всей силы. Затем он прыгнул на болгарина, как сумасшедший, и, испустив в воздух устрашающий вопль, запрыгал вверх-вниз на животе, пока мы все не услышали ужасный треск. Я мало что знал об анатомии, но кое — что мне было ясно — у него был перелом таза.
Маленькие воришки сидели безмолвные, напуганные. Филат сказал им всем:
«Теперь я даю вам одну минуту, чтобы намылить лыжи. После этого, если кто-нибудь из вас останется в этом доме, он получит то же лекарство, что и…»
Прежде чем он успел закончить предложение, Маленькие Воришки спрыгнули со своих нар и бросились к дверям, крича и колотя по железу:
«Охрана! Помогите! Они убивают нас! Переводите! Немедленно! Мы требуем перевода!»
Через несколько мгновений двери открылись, и вошли охранники дисциплинарного отряда, вооруженные дубинками. Они унесли двух раненых мальчиков, волоча их за собой, как мешки с мусором, оставляя за собой длинный кровавый след. Затем они начали выбрасывать Маленьких Воришек.
На следующей неделе пришло письмо извне. В нем говорилось, что болгарин скончался в больнице, а его брат пытался просить сибиряков о справедливости, но они наотрез отказали ему, поэтому он начал угрожать местью, после чего они убили его, сбив машиной. Он пытался убежать от своих убийц, но не преуспел. Чтобы развеять все сомнения, рядом с трупом был оставлен сибирский пояс.
И вот война закончилась. Никто больше не мстил, и все вели себя тихо. Несколько месяцев спустя в нашу камеру пришли еще несколько мелких воришек, но они больше не совершали ошибок.
Девять месяцев я находился в этом месте, в этой камере, в сибирской семье. Через девять месяцев меня освободили за хорошее поведение на три месяца раньше. Перед отъездом я попрощался с ребятами; мы пожелали друг другу удачи, как того требует традиция.
После того, как я уехал, долгое время мне снились сны о тюрьме, о мальчиках, о той жизни. Часто я просыпался со странным чувством, что я все еще там. Когда я поняла, что я дома, я, конечно, была счастлива, но я также чувствовала таинственную ностальгию, иногда сожаление, которое надолго оставалось в моем сердце. Мысль о том, что рядом со мной больше не будет никого из моих сибирских друзей, была неприятной. Однако постепенно я вернулся к прежней жизни, и лица тех мальчиков становились все более далекими.
О многих из них я больше никогда не слышал. Годы спустя, однажды в Москве, я встретил Керью Якута, который рассказал мне кое-что о некоторых из них, но он тоже больше не вращался в этих кругах; сейчас он работал частным телохранителем у богатого бизнесмена и не собирался возвращаться к криминальной жизни.
Казалось,
он был в хорошей форме. Мы немного поговорили, вспоминая времена нашей сибирской семьи, а затем расстались. Никто из нас не спрашивал адреса другого; мы были частью того прошлого, о котором вспоминают не с удовольствием.КСЮША
Ксюша была очень красивой девушкой с типично русскими чертами лица. Она была высокой, светловолосой, стройной, с веснушками на лице и глазами темно-синего цвета.
Ей было столько же лет, сколько и мне, и она жила со своей тетей, хорошей женщиной, которую мы называли тетей Анфисой.
Ксюша была моей особой подругой.
Я помню день, когда впервые увидел ее. Я сидел со своим дедушкой на скамейке. Она шла к нашему дому своей слегка робкой, но в то же время сильной и решительной походкой: она была похожа на дикое животное, крадущееся по лесу. Когда она подошла, мой дедушка мгновение смотрел на нее, а затем сказал, как будто обращаясь к кому-то, кого я не мог видеть:
«Благодарю тебя за то, что ты послал еще одного ангела среди нас, грешных».
Я понял, что она была ребенком «Божьей воли», как говорят наши люди, той, кого в других местах просто назвали бы сумасшедшей.
Она страдала от одной из форм аутизма и всегда была такой.
«Она пострадала за всех нас, как наш Господь Иисус Христос», — сказал мне мой дедушка. Я согласился с ним не столько потому, что понимал причину страданий Нашего Господа, но просто потому, что я узнал, что в моей семье, чтобы выжить и иметь хоть какой-то шанс на процветание, было важно всегда соглашаться с Дедушкой, даже в тех случаях, которые выходили за пределы интеллектуальных способностей, иначе никто ничего бы не добился.
С детства меня окружали взрослые и дети-инвалиды, такие как мой близкий друг Борис, машинист паровоза, который встретил трагический конец, который я уже описал. В нашем районе жило много психически больных людей, и они продолжали приезжать в Приднестровье до 1990-х годов, когда был отменен закон, запрещающий держать психически больных дома.
Теперь я понимаю, что сибирская культура развила во мне глубокое чувство принятия людей, которых за пределами моего родного общества считают ненормальными. Но для меня их состояние просто никогда не было аномалией.
Я вырос среди психически больных людей и многому у них научился, поэтому я пришел к выводу, что они обладают природной чистотой, тем, что вы не можете почувствовать, пока полностью не освободитесь от земного груза.
Как и многие благоволящие дети и взрослые, Ксюша была частой гостьей в нашем доме: она входила и уходила, когда хотела; иногда она оставалась до поздней ночи, когда тетя Анфиса приходила за ней.
Ксюша была экспансивной и могла быть положительно словоохотливой. Ей нравилось рассказывать всем последние новости, которые ей удалось собрать.
Она выросла среди преступников, поэтому знала, что полицейские — это злодеи, а люди, живущие в нашем районе, — хорошие люди, и что все мы — одна семья.
Этот факт создал вокруг нее атмосферу защищенности, и она почувствовала себя свободной жить так, как ей хотелось.
Даже когда Ксюша стала старше, она продолжала приходить в наш дом так же свободно, как и раньше: ни у кого не спрашивая разрешения, она начинала готовить все, что ей нравилось, или выходила в огород, чтобы помочь моей тете, или оставалась дома, чтобы посмотреть, как моя мама вяжет.