Схватка за Родос
Шрифт:
— Слыхивал я ныне, как наш лейтенант тебя перед магистром расхваливал, вроде как, брат д’Обюссона тебя отличил.
Слова Джарвиса окрылили Лео. Перед мысленным взором сразу встала Элен, ведь прошедшим днем они хотели испросить у д’Обюссона позволение на брак, если бы не проклятые турки… Так не сама ли судьба устами хмельного английского моряка подсказывает ему, что все еще возможно? Верно старое британское присловье о том, что храбрость рекомендует мужчину лучше всякой сводни! Всю усталость как рукой сняло. Захотелось топором порубить не дерево, а турецкие головы — и побольше! Война войной, а жизнь-то продолжается!
Вскоре началось и затопление. Из прорубленных дыр с торопливым журчанием фонтаном взметалась теплая соленая вода, и брандеры неторопливо шли в пучину, садясь ровно
Когда все было закончено, вновь завертелся ворот на нижнем этаже башни Найяка, и большая цепь опять надежно преградила вход в главную гавань родосской крепости. Но еще не раз поднимется она, чтобы узким фарватером выпустить в набег на османский флот рыцарские галеры!
От усталости и пережитых треволнений все участники затопления по большей части повалились спать прямо на набережной, включая и Торнвилля. Спал он крепко, без снов. Разбудил его рассвет.
Вспомнив о данном Элен обещании, Лео быстро прошел через Морские ворота и внутреннюю стену Коллакио [11] к рыцарским "обержам" и поспешил в храм Святого Иоанна, с колокольни которого неслись тоскливые одиночные удары похоронного колокола, приглашавшего на унылое предприятие — заупокойное богослужение по славному рыцарю де Мюрату и всем погибшим в предшествующий день.
11
Коллакио (Коллакиум) — квартал в главной родосской крепости, где жило латинское население, в том числе рыцари-иоанниты. Греческий квартал назывался Хора.
В храме многолюдно. Несмотря на раннее утро, воздух уже отяжелел от жары и горящих свечей, чей свет, волнуясь, отсвечивал на мраморных ликах статуй покойных магистров. Священнослужители в черных одеждах отслужили заупокойную утреню, соединенную с лаудами [12] , затем — заупокойную мессу, и приступили к абсуту [13] .
Тело оверньского рыцаря де Мюрата, согласно традиции, было положено головой к алтарю, вернее, шеей, ибо, как помним, де Мюрат был обезглавлен сипахами. Бородатые братья-рыцари стояли неподалеку от полукруглого алтаря (но не слишком близко, чтобы, по уставу, не мешать богослужению), облаченные в черные плащи с нашитыми на них белыми восьмиконечными крестами поверх красных одежд, держа большие витые свечи. Некоторые при этом перебирали четки с подвешенными крестиками.
12
Лауда — (от лат. laus — хвала, прославление) — духовная песнь.
13
Абсут — символическое омовение тела умершего после заупокойной мессы.
Теперь, в течение ближайших 30 дней, те из них, кто будет свободен от ратной службы и кто сам не разделит судьбу новопреставленного, ежедневно будут приходить на заупокойные службы, принося по большой горящей свече и серебряной монете. А сколько по ним самим свечей-то понадобится?.. За упокой молятся великий магистр и все семь бывших на острове "столпов", лейтенант отбывшего в Англию Джона Кэндола, светское рыцарство, бессменный д’Обюссонов секретарь Филельфус. Отсутствует кастеллан Антуан Гольте — бдит на крепостной стене за передвижениями турок. За рыцарями стояли сардженты, также облаченные в черное, и среди них — не имеющий рыцарского титула Каурсэн, чернильная душа. Облачение рыцарей и сарджентов, в отличие от священнослужителей, было не траурным, а повседневным.
Под соборными сводами разносилось:
— Избави меня, Господи, от вечной смерти в тот страшный день, когда небеса и земля подвинутся и Ты придешь судить мир огнем. Я трепещу и ужасаюсь грядущего гнева, когда настает нам суд, а небеса и земля подвигнутся.
В тот день — день ярости, бедствия и горя, день великой и безграничной горечи,
когда Ты приидешь судить мир огнем, вечный покой подаждь им, Господи, и да осияет их свет вечный [14] .Высокий голос кантора, пропевающего вводные стихи, казалось, парил в надзвездной выси, у престола Отца Небесного, печалясь пред ним о погибших созданиях Его, в то время как хор мрачно и торжественно пел от имени умерших, возвещая живым непостижимое таинство смерти, которое открылось отошедшим в мир иной…
14
Перевод с латыни — автора.
Ньюпорт, не выдержав духоты, неукротимым вепрем протиснулся сквозь ряды молившихся, оттеснив и державшихся за руки Лео с Элен, но и на улице отдышаться не смог. Вот хитрый сэр Томас Грин! Знал, чем дело обернется, и заранее не пошел — ухо у него, видите ли, разболелось!
А в храме тем временем совершилась краткая литания [15] "Господи, помилуй" и молитва Господня. Тело де Мюрата было окроплено святой водой, после чего клирик с кадилом, мерно раскачивая его, окурил его благовонным ладаном. После разрешительной молитвы хор запел "In paradisum" [16] , и совершилось погребение.
15
Литания— молитва в форме распева, состоящая из повторяющихся коротких молебных воззваний.
16
"В рай (пусть ангелы ведут тебя)" — латинская молитва.
Обычно рыцарей хоронили при храме Святого Антония, недалеко от морского побережья напротив башни Святого Николая — но там уже хозяйничали турки, а сам храм загодя был приведен в негодность. Посему было решено захоронить де Мюрата внутри собора Святого Иоанна, вместе с магистрами и героями иных времен. В руки покойнику вставили крест и рукоять меча. Первую горсть земли на труп бросил священник, вторую — великий магистр, третью — "столп" Оверни, великий маршал. За ними как родственница — Элен де ла Тур.
После этого гроб с возложенными на него рыцарскими шпорами был закрыт и на лентах спущен в загодя оборудованный в полу собора склеп, который закрыли могильной плитой с надписью, сообщающей об имени, возрасте и достоинствах покойного.
Пьер д’Обюссон отвел Элен в сторону и тихо сказал:
— Герой — украшение вашего рода. Он погиб славной смертью, хотя нам здесь и кажется, что безвременной. Но у Господа свое видение сроков, и не нам их обсуждать и осуждать. — Тут магистр заметил Торнвилля, одобрительно кивнул ему и промолвил: — И ты здесь, англичанин. Брат рассказал мне о твоей отваге… Я рад, что ты оправдал мои надежды…
Тут внезапно какая-то мысль посетила магистра. Пьер д’Обюссон просветлел лицом и сказал:
— Вот что, время сейчас военное, ты верно служишь Господу и ордену два года, так ведь… Если есть на то твое желание, то, пренебрегая некоторыми формальностями — сейчас не до них — и вместив ступени восхождения в несколько дней, я, пожалуй, определю тебя в братию ордена. Решай!
Лео повернул пылающее лицо к Элен и с возгласом:
— Теперь! — рухнул перед магистром на колени. Де ла Тур поняла все и упала на колени рядом с ним, склонив голову перед великим магистром.
Лео же судорожно заговорил:
— Боюсь прогневать великого господина и отца нашего… Величайшую честь оказал ты мне, недостойному, но… Мыслил я иное, и только нападение нехристей остановило нас и воспрепятствовало принести к твоим стопам наше почтительное обоюдное желание — испросить позволения на брак. Мы понимаем, что сейчас не время, да и худородство мое может быть помехой… Но именно теперь, когда все мы в руке Божией, когда нет пред Ним ни лицеприятия, ни чинов, а только наши открытые души, ежечасно готовые предстать пред Ним с отчетом о грехах наших… — Лео не смог договорить, судорога железной рукой перехватила его горло, и тогда за него докончила Элен: