Чтение онлайн

Когда все было готово, команда с ружьями выстроилась у флагштока. Позвейн подал сигнал гилякам, те тоже поднялись, встали полукругом, убрали трубки, притихли даже дети, словно почуяли торжественность момента.

Невельской снял фуражку, перекрестился и снова надел. Оглядел команду – поизносились, конечно, но выглядят опрятно. Ну, что ж, исторический момент, о котором он мечтал многие годы, настал. С богом!

– Товарищи мои, русские моряки! Для пользы и славы Отечества, по приказу государя-императора, под благословением святой церкви вы первыми пришли на эти пустынные берега, а теперь основали пост, нарекаемый мной Николаевским, и я за то объявляю вам благодарность. Нам всем выпала великая честь. Отныне и навсегда мы поднимаем здесь российский флаг и объявляем устье великой реки Амур владением

Чуфаров потянул фал, и к вершине флагштока поднялся и развернулся под порывами ветра андреевский флаг.

Ружейный залп и выстрел из фальконета утвердили исторический момент. А еще – слова капитана Невельского о флаге:

– Пусть он развевается на веки вечные во славу матушки России.

Итак, преступление свершилось. Преступление, естественно, в глазах Нессельроде и его шатии-братии, как презрительно называл про себя Невельской сторонников «неприкасаемости» Амура – Чернышева, Сенявина, Берга, Вронченко, чьи дружные усилия не давали России развернуть свое восточное крыло. Он много размышлял и никак не мог понять, что же объединило этих людей в их, по сути, противороссийских действиях. Ну, канцлер – немец, поклонник Запада, категорически не желает расширения России на Восток, относится к ней, как чиновник к месту нелюбимой службы – с ним более или менее ясно. Генерал-квартирмейстер фон Берг, тоже из немцев, эстляндских, но с девятнадцати лет добровольцем в русской армии, не на паркете стал генералом. А остальные-то вообще русские люди: что товарищ министра, а фактически министр иностранных дел, Сенявин, что Чернышев, что Вронченко – неужели им чужды интересы Отечества, его сила, его слава? Почему прапорщик Дмитрий Орлов или вон старший матрос Чуфаров, который мог остаться на «Байкале», но упросил взять его на шлюпку, почему они проникаются этими интересами и ради них готовы терпеть лишения и невзгоды на службе в совершенно диких условиях, а четыре министра и начальник Главного штаба на них плюют? И почему государь, отец земли Русской, терпит их около себя, если они так не любят родную землю?

Ответов на эти вопросы он не знал, а потому возвращался мыслями «к своим баранам».

Да, преступил указ – что же дальше?

Дальше по логике вещей, конечно, следовало идти через пролив на юг, вплоть до корейской границы, ставя посты во всех бухтах, которые могли привлечь внимание иностранцев. Но… на это нет ни соизволения российского правительства, ни людей, ни провианта, ни иных возможностей. Надо было возвращаться, ехать в Петербург и пробивать стену, которую воздвигли перед ним и, конечно, перед Муравьевым равнодушные власти.

Невельской оставил матросов при флаге под старшинством Чуфарова, топографу приказал провести съемку берегов Амура от Николаевского поста до лимана и далее на север до Петровского зимовья, а сам с Позвейном и Афанасием отправился к заливу Счастья на оленях.

Переводчики оказались неплохими проводниками (они несколько раз проходили через горы с прапорщиком Орловым), и путешествие получилось нетрудным, и даже несколько забавным.

По пути попалось несколько гиляцких деревушек, располагавшихся на берегах речушек и рек, – в них путники отдыхали и перекусывали. После чая Позвейн обязательно собирал жителей и объявлял, что русского капитана великий русский царь Пила-пали джавгин прислал защищать всех амурских людей. Однако надо подтвердить, что амурские люди хотят, чтобы русские их защищали. После такой речи к Невельскому присоединялось несколько жителей деревни, желающих просить русских, чтобы они оставались на Амуре. В результате к зимовью пришел уже целый караван.

Геннадий Иванович вначале смеялся – очень уж выразительно, размахивая руками и кривляясь, выступал добровольный оратор, – а потом сообразил, что, если делегация местных жителей отправится с ним в Аян и сделает заявление в присутствии свидетелей – а они в Аяне, конечно же, найдутся, – то это послужит дополнительным оправданием его действий на Амуре. Однако, когда он предложил аборигенам плыть с ним на корабле, их пыл угас, они очень боялись открытого моря, и только два гиляка, Позвейн и Питхен, согласились отправиться

– Ну что, Дмитрий Иванович, – говорил он, прощаясь с Орловым, – видит Бог, с великим сожалением покидаю я вас, но с основанием Петровского моя миссия в рамках указа положительно завершена. Вам же надлежит с закрытием Амура и лимана пост Николаевский снять и перевести людей сюда, в Петровское. Весной восстановить еще до вскрытия реки и возвести там необходимые постройки. Ну и продолжать собирать сведения о крае и судах, приходящих с юга, вести на шлюпке наблюдения за устьем и лиманом. Если доведется встретиться с чужими судами, доводить до сведения экипажей, что до корейской границы побережье принадлежит России. «Охотск» доставит меня в Аян и вернется к вам на зимовку с необходимыми материалами и продовольствием…

– Семью мою пусть не забудет, – с улыбкой вставил Орлов. – Жилье уже готово.

Невельской посмотрел на него задумчиво-внимательно. Если вновь получу сюда назначение, подумал он, то и меня не минует чаша сия: после свадьбы Катеньку ничем не удержишь. Как же – декабристки, Екатерина Николаевна, а теперь еще и семья Орлова – столько манящих примеров! Как же она, жена Невельского, от них отстанет! А узнает про семью Завойко!..

Геннадий Иванович вздохнул и тоже встречно улыбнулся прапорщику, славному человеку:

– Накажу непременно, Дмитрий Иванович. А с открытием навигации «Охотск» должен прийти в Аян с подробным от вас донесением.

«2 сентября на транспорте «Охотск» я прибыл в Аян. Гиляки объявили желание своих собратьев начальнику порта Кашеварову и бывшему в то время в Аяне проездом камчатскому архиепископу Иннокентию», – записал Невельской в толстую тетрадь, которую шутя называл своим «судовым журналом», и, откинувшись в кресле, закурил сигариллу.

Владыка Иннокентий уже архиепископ. Святая церковь не оставляет вниманием своих радетелей. Сколько трудов положил его высокопреосвященство во славу Христа и в Русской Америке и уже здесь, на Камчатке и Охотском побережье, хватило бы на трех архипастырей. Но и вознагражден немало. А тут бьешься, бьешься… Да и не в наградах суть: это же дичь несусветная, что приходится срывать с родных мест и тащить невесть куда простодушных и доверчивых людей для подтверждения совершенно очевидного – России нужно как можно быстрее встать на этих берегах обеими ногами. Или, как любит повторять Муравьев, орлице развернуть правое крыло.

Вспомнилось удивление владыки, когда капитан попросил его засвидетельствовать желание аборигенов.

– Что же тут свидетельствовать? – прогудел он своим прокаленным алеутскими ветрами басом, поглаживая окладистую черную с проседью бороду. – Желание сие весьма естественно, зело своевременно и соответствует Божьему промыслу. Петр Великий привел Россию на берега Балтийского моря, Екатерина Великая – к Черному, и Николая назовут великим, ежели он выведет наше Отечество к теплым морям Восточного океана. Ведь без этого Сибирь так и останется диким краем, пригодным лишь для сбора ясака.

Владыка горестно вздохнул всей могучей грудью и вдруг снова оживился:

– Геннадий Иванович, дорогой, я, безусловно, засвидетельствую желание этих славных людей, но вы можете представить и мое свидетельство как поддержку епархиею всего замысленного вами и Николаем Николаевичем Муравьевым.

– Благодарствуйте, владыко, – склонил Невельской голову в поклоне. А это – мысль, подумал он, поддержка владыки может много значить, если не для комитета, то для государя.

…Геннадий Иванович пустил к потолку колечко дыма и снова взялся за перо: «4 сентября я послал Н.Н. Муравьеву отчет о своих действиях и распоряжениях. Привожу здесь отрывок из донесения: «…оставаясь в Петровском и действуя только лишь в пределах данного мне повеления, опасения мои, выраженные Вам еще в 1849 году, о возможной потере для России навсегда Приамурского края, если при настоящих открытиях мы не будем действовать решительно, могут легко осуществиться. Представленные мной факты подтверждают эти опасения. Поэтому вся моральная ответственность перед Отечеством пала бы справедливо на меня, если бы ввиду этих фактов я не принимал всевозможных мер к отстранению этого».