Чтение онлайн

Чем же болен мистер Лофтус, если ему требуется постоянное присутствие сиделки? Шона обменялась взглядами со светловолосой Элизабет: любопытство встретилось с любопытством. Если бы Элизабет не сидела по другую сторону от мистера Лофтуса, Шона могла бы с ней поговорить, но когда сиделка не была занята своим пациентом, ее занимала беседой Хелен.

Мистер Лофтус сосредоточился на ужине. Когда он не ел, он пил, и наоборот. Хельмут налил ему уже три бокала виски, а ужин был еще далек от окончания.

То ли потому что Шона страшно проголодалась, то ли потому

– Когда вы потеряли мужа, графиня? – спросил мистер Лофтус.

Шона ответила тихо, но голос ее дрожал от эмоций:

– Чуть больше двух лет назад, сэр.

– Скоропостижная кончина?

Меньше всего на свете ей хотелось обсуждать с ними Брюса, но Шона выдавила улыбку и ответила. Может быть, правда отобьет у него охоту продолжать расспросы.

– Мой муж довольно долго болел, – проговорила она, глядя в тарелку.

– Бог не обидел вас внешностью.

Шона вздрогнула и встретилась с ним взглядом. Мистер Лофтус поглядывал на нее поверх бокала.

Святая Гертруда. Он что, интересуется ею?

Фергус закашлялся, но она не рискнула на него посмотреть. Ее брат и так изо всех сил сдерживает смех. А Хелен? Хелен выглядела настолько же шокированной, насколько Шона себя чувствовала.

– Спасибо, – ответила Шона.

– Вы не планируете больше выходить замуж?

Шона покачала головой, старательно глядя в бокал с вином. Интересно, если она осушит его залпом, – она сразу захмелеет или нет? Славно было бы провести остаток вечера с затуманенным сознанием. Так ей легче было бы вытерпеть американцев.

– А вы женаты, мистер Лофтус? – спросила Хелен, сияя улыбкой, будто понятия не имела, что подобный вопрос вульгарен и в любой другой компании его сочли бы непростительно грубым.

Американцы, однако, оказались очень прямолинейными людьми, и ужин с ними с самого начала пошел по-другому.

– Я уже много лет как овдовел, мэм, – ответил мистер Лофтус.

– Прошу вас, зовите меня просто Хелен.

Еще одно грубейшее нарушение этикета, которое американец, кажется, не заметил.

Может, и ей на время их визита стоит забыть о правилах приличия? Если так, то она с чистой совестью готова встать, швырнуть салфетку на стул и отправиться прямиком в свою комнату. Пожалуй, она бы так и поступила, если б ей не нужно было продать Гэрлох. Нет, видимо, ей придется остаться на месте до конца, как королеве на шахматной доске.

Господи, спасибо тебе за Хелен!

В этот самый момент Хелен улыбалась мистеру Лофтусу, не скрывая, против обыкновения, зубов, – от проявления такого искреннего расположения мистер Лофтус даже поставил виски на стол и тоже улыбнулся в ответ. Впрочем, он смотрел не столько любезно, сколько ошарашено, как человек, удивленный чьим-то чудачеством.

– Моя мама была невероятно красива, – объявила Мириам, глядя прямо на Хелен.

Даже самый деликатный и щедрый на комплименты человек не назвал бы Хелен красивой, но ее отличала удивительная доброта,

– А как ее звали? – спросила Шона – не из любопытства, а чтобы досадить Мириам.

Мириам поглядела на нее с таким видом, словно Шона была дворовой кошкой, внезапно обретшей способность говорить, и, не ответив, обратилась к отцу:

– Неужели обязательно вспоминать покойных?

Шона едва сдержалась, чтобы не отвесить американке оплеуху.

Фергус воспользовался возможностью вставить словечко – наверняка потому, что безошибочно истолковал выражение на лице сестры.

– Пришлась ли вам Шотландия по вкусу, мисс Лофтус? – осведомился он.

– Странное место, – ответила Мириам. – Здесь так пусто. И вы все очень странно говорите.

Фергус улыбнулся – но улыбка вышла слегка фальшивой.

Шона обратилась к Элизабет:

– Вы служили сестрой милосердия в Крыму?

– Я понимаю, что у вас в Гэрлохе нет котла, – ответила та, – как здесь удобнее всего согреть воды?

– Просто позвоните в звонок, – сказала Шона, отчаянно надеясь, что мыши не перегрызли шнуры. – Кто-нибудь обязательно принесет вам то, что нужно.

Сиделка кивнула.

– А что до Крыма, – она порывисто встала, – я была там вместе с сестрами мисс Найтингейл. – Она в первый раз посмотрела Фергусу в глаза. – Я вас не помню. – Она обратилась к американцу: – Пойду приготовлю вашу спальню, сэр.

С этими словами Элизабет покинула столовую.

Окончание ужина сильно напоминало страшный сон. Может, она и впрямь заснула, рухнув от усталости на свежевзбитую перину? Шона смежила веки, досчитала до десяти, снова открыла глаза – но ничего не изменилось.

Фергус улыбался Мириам, однако выражение его глаз ее тревожило. Она точно знала, чего стоил ему этот спектакль, и так же точно знала, что Элизабет солгала.

Элизабет Джеймисон бежала наверх с такой скоростью, словно за ней гналось чудовище. Это же надо было – приехать к нему домой! Сидеть за столом напротив него, видеть, как подрагивают от боли уголки его рта, как в глазах появляется пустота, когда он смотрит на нее.

Ей много, очень много раз говорили, что на войне солдаты очень привязываются к сестрам милосердия. Сиделка становится раненому матерью, сестрой, любовницей и другом, и нужно очень внимательно следить, чтобы не ответить взаимностью на такие чувства – иначе возникнет недолговечная связь, основанная на боли и исцелении.

Фергус был легендой в своем полку – и в ее палате, боевой офицер, который даже в худшие времена следил, чтобы никто не падал духом. Когда умирал очередной храбрец, он держал речь перед своими людьми. Он не позволял им погрузиться в пучину отчаяния. С кем-то шутил, кого-то выслушивал, но неизменно бывал с ранеными каждый день. Их лидер, их брат, товарищ по оружию.

Разве можно было его не любить?

Она не единственная попала под власть его обаяния. И вот теперь они оба здесь – в его родовом замке.