Шоколадная медаль
Шрифт:
– Неправильная ящерка, - с укором сказал Шалыгин, взяв ее за хвост двумя пальцами, - должна отбросить хвост, а не отбрасывает.
Запихнув ящерицу в спичечный коробок, они поставили его у подножья высокого бархана и отошли метров на сорок.
– Ну что, на банку сгущенки?
– Как обычно, - согласился Олегов.
Очередь установили жребием, первым выпало стрелять Шалыгину. Звук выстрела в тишине пустыни показался чрезвычайно громким, рядом с коробком, не задев его, всплеснулся песчаный фонтанчик.
Олегов прицелился. Ему вдруг расхотелось расстреливать ящерицу. Спичечный коробок почти заслонялся мушкой,
– И что же осталось?--Шалыгин разочарованно копнул носком ботинка ямку в песке на том месте, где стоял коробок с ящерицей.
– Ничего, - ответил Олегов. Он подошел к пологому склону бархана и сел на горячий песок. Слабость в ногах прошла, липкий пот быстро подсох.
Не надо раскисать - сказал он сам себе и, вспомнив, что в какой-то популярной книжке было описано упражнение для самовоспитания, лег на песок, надвинул кепи на глаза и расслабился, повторяя про себя: не надо раскисать, я не раскисаю, все ерунда, ничего не боюсь, не кисну, никаких слюней...
ГЛАВА 5 .
От перестановки мест слагаемых сумма очень даже меняется, мрачно размышлял Олегов, беззвучно шепча то ''Саланг-Хайратон'', то ''ХайратонСаланг''. Первое словосочетание , казалось, окрашено в розовый цвет радости, второе же вызывало тревогу и даже страх. Каждый уже приметный для него пункт на обратной дороге к Кабулу только усиливал паскудное настроение, угнетали гранатовая роща, ущелье Македонского, Пули-Хумри. В Пули-Хумри он сказал, что заболел, ни в клуб на фильм, ни по военторгам не пошел, остался в спальном отделении радийной будки машины связи. Заболеть хотелось и в самом деле.
После Пули-Хумри он лежал в будке на пропыленной за дорогу постели не высовываясь и придерживаясь, чтобы не сбросило на пол при крутом повороте. Пытаясь заснуть, Олегов приоткрыл шторку на окошке, а для того, чтобы утомить мозг, стал считать подбитые или сожженные бензовозы и бронетранспортеры на обочине. На второй сотне он сбился, сон не шел, наоборот, усиливалась тревога, он зашторил окошко. По поворотам и виражам машины он пытался прикинуть, как далеко осталось до того места, он гнал эти мысли, снова пытался заснуть, и снова вспоминал откос, крупные валуны у дороги, шумящий ручей внизу, вырубленные, и без того редкие деревья у дороги, напоминавшие ему детские книжки про партизан, в которых фашисты вырубали леса вдоль дорог в Белоруссии.....
Машина остановилась. Сердце трепыхнулось от стука в стенку будки.
– Пошли, посмотрим, чего стали,--лениво произнес Шалыгин и, не услышав ответа, -спишь что ли?
Олегов лежал не шевелясь, дождавшись ухода Шалыгина, он вскочил, ударился лбом о крышку будку, присел, не почувствовав боли, огляделся. Заметив, что наволочка на подушке за неделю почернела от грязи, он достал полотенце, тоже не первой свежести, застелил подушку и снова лег. Пошарив рукой на полке в изголовье, он нашел упаковку сахара ''Аэрофлот'', разорвал обертку и сунул кусочек
в рот. Заныл коренной зуб слева, едва наметившаяся в прошлом году зазубрина уже превратилась в дыру в эмали. Зуб - это почти часть скелета, ведь это мои кости тлеют заживо, подумал Олегов и языком перекатил уже подтаявший кусочек сахара за другую щеку. Вспомнилась чья-то байка, услышанная еще в училище в восьмидесятом году, что, мол, душманы стреляют с гор сверху вниз, поэтому военный госпиталь в Ташкенте забит раненными, у которых отстрелена нижняя челюсть...Снова кто-то постучал в будку.
– Товарищ старший лейтенант, вас капитан Зубов зовет!
Не раскисать, никаких слюней, - шептал себе Олегов, приближаясь к головной машине. Она стояла, тормознув всю колонну, в пятидесяти метрах от выкаченных на дорогу булыжников. Возле камней стоял Зубов, зампотех роты капитан Швец и два солдата в бронежилетах с автоматами.
– Меня прогнал, а тебя зовет, - недоуменно сказал Шалыгин, стоявший вместе с другими любопытствующими у капота головной машины.
– Засада! Щас мочить нас будут,--авторитетно произнес водитель в тельняшке, залезший для лучшего обзора на крышу кабины ''Урала''.
– Слезь, обезьяна,--отозвался кто-то.
Зубов сидел на камне посреди дороги и задумчиво глядел на Олегова.
– На шестьдесят первой ты ехал?
– Я...
– Ну и как?
– Ничего особенного.
Зубов широко улыбнулся, покрутил головой, как бы чему-то дивясь, повернулся к зампотеху и сказал:
– Прочти,Боря.
Тот поднял к глазам тонкий, полупрозрачный лист бумаги с какими-то вензелями и старательно прочел:
– Заплатите за бачу. Его убила 12-61 АО , колонна 142. Если не заплатите, будем вас убивать. Десять мешков муки, мешок сахара, четыре чайника...'' - Швец сокрушенно покачал головой и поднял глаза, - тут еще написано, перечислять страшно.
– Товарищ капитан, водитель двенадцать - шестьдесят один гвардии рядовой Тарасов прибыл, - бодро отчеканил за спиной у Олегова знакомый голос.
– Давил кого-нибудь?
– громко спросил Зубов.
– Никак нет!
– Олегов позавидовал выдержке водителя.
– Отец, они говорят, что не давили, - развел руками Зубов.
Только сейчас Олегов заметил сидящего у скалы, в небольшой нише дряхлого старика в белой чалме. Тот в ответ не пошевелился, безучастно глядя сквозь стоящих перед ним солдат и офицеров.
Зубов помолчал немного, повернулся к Олегову и с непонятным тому злорадством сказал:
– А ведь никому ничего не докажешь, и прокурору не пожалуешься. Плати, дружок. Мне здесь еще долго ездить. Если за каждую колонну буду терять хотя бы по одному солдату, по одной машине... Думаешь, в штабе не заинтересуются, почему всех здесь пропускают, а меня нет?
У Олегова пересохло в горле.
– Это же бешенные деньги.
– Видать, пацан не простой был. Плати.
– Чем?!
– Плати.
Олегов схватил Зубова за запястье:
– У вас есть лишнее. Дайте!
– А ты считал?
– Зубов зло выдернул руку, - у меня норма, мешок к мешку!
Швец, до сих пор безучастно стоявший рядом и задумчиво разглядывавший гребень нависавших над дорогой скал, вдруг оживившись , сказал:
– Товарищ капитан, а может, дать ему под расписку, во временное пользование в присутствии свидетелей?