Чтение онлайн

Позже вечером она написала первый кусок полстраницы в школьном блокноте. Ей представлялась и это она тоже записала форма связки в григорианском песнопении: простые и наивные музыкальные фигуры в каждой главе и во всем произведении будут развиваться в нечто речи-тативное и благоговейное, чтобы потом вновь вер-нуться к безыскусной естественности начала; два образа Кристофера, святого из легенды и возмож-ного настоящего, словно странствующие звуки, будут двигаться вместе и навстречу друг другу. В возвышенных местах надо, чтобы постоянно проглядывало банально-обыденное, под поверх-ностной риторикой, на глубине, должны скрываться простота и тривиальность и даже, если того потребует равновесие, подлость.

И тут пришел снегоочиститель.

Она как раз поставила точку и отложила ручку, когда появился свет, казалось, его источник находится где-то далеко-далеко под ней, свет бил наискось вверх, заполнив вскоре все ночное небо перед окном. Потом послышался гул, он непрерывно нарастал, через минуту и он тоже заполнил весь небесный свод, гул сопровождался скрежетом, лязгом и завыванием — чудовищные звуки заставили ее зажать уши руками. Но вот стала видна и машина или, вернее, не сама машина, а гигантское крутящееся, пенящееся снежное облако, освещенное шестью фарами. Да, снегоочиститель был поистине посланцем цивилизации, он прошел мимо, и звук ослабел, почти совсем стих, потом машина вернулась и снова проехала мимо, развернувшись там, где кончалась дорога.

Значит, дорога теперь расчищена.

Следующим утром она сказала Хадару: Дорога расчищена.

Незачем было стараться, — ответил он. Дождь съест снег.

Только тогда она заметила струи дождя на оконных стеклах. Хадар надел постиранную одежду, он сидел за столом, жуя кусок хлеба, в плите уже пылал огонь. Сев напротив него, она почувствовала, что от него по-прежнему воняет, хотя одежда теперь была чистая.

— Когда, — сказала она, — дождь перестанет, я отправлюсь в путь.

— Поглядим, — отозвался он.

Сквозь пелену воды, стекавшую по стеклу, четко виднелся дым из трубы соседа; прибиваемый дождем, дым временами заслонял дом. Сегодня он топит, — отметила она. Жжет бумагу и картонные коробки из-под шоколада, сахара и леденцов, — отозвался Хадар. — Этот дым мне знаком.

Кошки не было видно. Катарина не стала спрашивать, где она, а просто открыла дверь и посмотрела, не сидит ли та в сенях или на крыльце.

— Нет, — сказал Хадар, — она охотится, она еще не такая старая, птенцы, зайчата, пеструшки, иногда она пропадает на охоте неделями. Минна.

Дождь стих.

— Спущусь к твоему брату, попрощаюсь, сказала Катарина. — Чтобы он тоже знал.

Улоф сидел на диване в кухне, живот покоился на ляжках, свисая на колени. Он навел порядок, на полу больше не валялась оберточная бумага, «питательные» продукты были аккуратно сложены на мойке, столе и стульях, он все еще тяжело дышал. И его большое отечное лицо широко улыбнулось ей, он знал (заверил ее Улоф), что она придет попрощаться.

Через пару часов, — сказала она. — Хочу только проследить, чтобы Хадару было чего поесть хоть сегодня.

Разве ему надо есть? — удивился Улоф. Я думал, что ему хватает рака, который растет в нем, что рак заполняет внутренности.

Он уже не улыбался, говоря это, — быть может, всерьез верил, что рак именно таков, что он не только пожирает, но и питает. Возле него лежал пакетик с изюмом, Улоф беспрерывно жевал и чавкал, пусть она видит, что он вовсе не беспомощен.

Больше никому нет до тебя дела? спросила она. — Никому, кроме Хадара?

В ответ он всплеснул руками и повысил голос, словно она спросила что-то почти непонятное.

— Кто бы это мог быть? — воскликнул он. — Нет, Хадар — единственный, кто у меня есть. Ежели бы у нас с ним не было друг друга, тогда уж просто и не знаю.

Когда он шевелил руками, суставы скрипели, точно они совсем высохли, словно ни одной капле жира не удалось проникнуть в них и смазать кости.

Она пробормотала какие-то слова, мол, как им повезло, несмотря

ни на что, они есть друг у друга, братья, их дома так удачно стоят на одном и том же склоне, и сами они находятся более или менее в одинаковом положении, которое, так сказать, вызывает взаимное понимание и сочувствие.

Хочу, чтобы ты передала Хадару одну вещь, — сказал Улоф. — Вещь, которая принадлежит ему. Я пришел к выводу, что он ее владелец.

Половицы скрипели под его тяжестью, когда он двигался. Но он все-таки двигался, неповоротливо, медленно, хватая ртом воздух. Он принес картонную коробку, лежавшую на поленнице, и сунул в ее протянутые руки, коричневая коробка была перевязана толстым шнуром.

— Спасибо, — сказала она.

Она поблагодарила вместо Хадара.

Прежде чем уйти, чтобы никогда больше не возвращаться, ей захотелось взглянуть на горницу Улофа. Прижимая коробку к груди, она остановилась в дверях — горница выглядела так, как можно было ожидать. Но на столике стояла фотография.

— Кто это? — спросила она. — Эта женщина?

Ей не следовало спрашивать; разумеется, это была его мать, грустное, выцветшее, расплывчатое лицо. Голову покрывала фата, собранная в бант в виде розы у корней волос на лбу.

Улоф после утомительного путешествия с коробкой вернулся на диван, он лежал на спине.

— Минна, — ответил он. — Это Минна. Женщина, на которой я был женат. Это я сделал снимок и увеличил его.

— Прости. Я должна была бы понять. Напоследок она сказала Улофу:

— Я забыла рассказать одну вещь про Кристофера — Кристофера, о котором я пишу книгу. Он охраняет от внезапной смерти. Помогает тем, кто не хочет умереть неподготовленным. Мне просто хотелось упомянуть об этом.

Она поставила коробку на стол.

Улоф передал тебе это, — сообщила она. Хочет, чтобы это было у тебя, что уж там, не знаю.

Хадар сидел, чуть подавшись вперед, руки упирались в край стола, она села напротив, оба смотрели на коробку.

Наконец он произнес:

Вот уж не думал. Теперь он скоро умрет.

Улоф. Но я не ем сластей. Ежели это сласти.

Шнурок был плетеный, завязанный тройными узлами, без какого-нибудь инструмента развязать их было невозможно. Хадар продолжал говорить, он обращался к Катарине и даже к картонной коробке, он верил, что Катарина поймет и сумеет перевести его слова, голос у него иногда становился хриплым и приглушенным.

Все-таки что-то в брате было, fto мнению Хадара, удивительное и величественное. Братские чувства — это естественное явление, того же рода, что сила тяжести, или солнечные затмения, или мерзлота, связывающая землю; они, например, сильнее ненависти или любви. Братья, как вот они с Улофом, навеки связаны одной пуповиной. Когда он вспоминает, как они в детстве спали под одной овчиной и кашляли одинаковым горьким кашлем от пыли соломенных тюфяков, у него невольно навертываются слезы на глаза. Брата неизбежно знаешь всего, до последней родинки, последней бородавки и вросшего ногтя, да, недостатки и достоинства были настолько общими, что обычно они, Хадар и Улоф, говорили: у нас заложен нос, наши кривые ноги, наш выпирающий пупок, наши лошадиные зубы, наши мощные бицепсы. Между братьями невозможны никакие тайны, воистину не зря употребляют понятие «кровные братья». Стоит подумать и о многих других словах в этой связи: братская рука, братские объятия, братство, братские узы. И братское сердце. Да, в самом деле: братское сердце. Ежели двое мужчин работают в поле и один из них исчезает, а другой остается, они — не братья. Доброта, кротость и благородство берут свое начало в братстве. Поначалу казалось, что концом мироздания, в общем-то, будет человек, но все же именно в братьях оно получило свое полное завершение, в безусловных и нерушимых узах между двумя братьями.