Шейх и звездочет
Шрифт:
Аширов привез друга детства, а теперь и компаньона, к себе на Савиновку и перво-наперво занялся его внешним видом. Вскипятил на примусе ведро воды, дал кусок мыла, бритву...
— Тебя легче опалить, чем побрить.
— Зарос малость.
— А провонял!
— Как война началась — не мылся.
Ведра оказалось недостаточно. Ладно, пришла Марийка. Она натаскала воды с колодца, поднакачала примус так, что он загудел, как Змей-Горыныч, и побежала за харчем.
Генка водил опасной бритвой по щекам и благодушно вспоминал:
— Помнишь, из самопала
— Хенде-хох! — грянуло за его спиной. Генка ошарашенно обернулся. На него смотрело черное дуло пистолета.
— Брось шалить,— еле выговорил он.
— Я не шалю,— процедил Аширов.— Я последний раз повторяю: перед тобой майор Егоров, Виктор Васильевич. Забудь Аширова. Понял?
— Понял, товарищ майор, усек!
— Продолжайте свой туалет,— разрешил «майор Егоров», опуская тупой нос ТТ в карман.
Генка сглотнул слюну, шаркнул бритвой по намыленной щеке, опять обернулся.
— Слушай, так ведь зарезаться можно, ты хоть время выбирай, вишь, лезвиё в руке.
— Тебя просто не зарежешь,— ласково пихнул в спину коленом Аширов. Закурил. Прошел к тумбочке у стола.
— Портки вот тебе новые, рубаха, пиджачишко. Не совсем новые, конечно, но для тебя новые. Заработаешь— расплатишься.
Плеснул в стакан спирта-сырца, выпил, сморщился:
— Фу, дрянь, вонючая!
— А мне,— сыграл кадыком вверх-вниз Генка. Кадык у Гены большой, острый, при бритье всегда бритый в первую очередь. Когда Геннадий пацаном был, дядя, брат матери, вернувшийся с долгосрочного и не совсем добровольного лесоповала, сказал ему при встрече: «Алкашом будешь».— «Почему?» — спросил мальчик.— «Кадык подходящий»,— ответил дядя.
— А мне,— повторил Генка.
— Успеешь. Вернется подруга, поужинаем. Ты где пришвартовался-то? Или так, где придется?
— Пока у тебя.
— У меня нельзя. Оденешься, пожрешь, документики получишь и ать-два отсюдова! Понял?
— Понял.
— Не понял, а есть, товарищ майор.
— Есть, товарищ майор!
Генка, чисто выбритый, вскочил с табурета, молодо осклабился, козырнул.
— К пустой голове руку не прикладывают.
— Смею заверить, товарищ командир, она не так пуста, как кажется.
— Я имею в виду — к непокрытой, болван.— Аширов смерил взглядом компаньона, как портной заказчика, и подумал: «Пентюх пентюхом, каким был, таким и остался».— Вслух произнес: «А с одной стороны это и хорошо».
— Чего — хорошо? — не понял гость, завесив тощую безволосую ногу над штаниной «новых портков».
— Но с другой — не очень... Но другого мы не допустим. Одевайся, одевайся,— сказал Аширов и кивнул на окошко: — Вон моя краля топает.
...Наверное, впервые за все годы дезертирства так основательно набив желудок, обо всем переговорив и получив повестку, из которой следовало, что он, некто Г. Н. Трофимов, призывается на фронт, Генка — новоявленный призывник, когда окончательно стемнело, не спеша пошлепал из грязной Савиновки в город, в свой подвальчик, где втихаря проживал уже третью неделю. На душе спокойно: повестка давала возможность
не предъявлять паспорт, которого у него и не было.Встретились через два дня. Генка ахнул: перед ним был не Аширов, а натуральный гвардии майор при погонах, налитой тяжестью кобуре и самое большое удивление — на мотоцикле с коляской.
— Сатана!— надтреснутым голосом промолвил Генка.
— Ну-ну, без эмоций,— отрезал Аширов,— садись. Да не назад, а в коляску. Живо!
Заехали на какую-то свалку. Там Аширов заставил Генку переодеться в солдатскую форму.
— Ну, черт, ну, татарин! — озирал тот себя в непривычной одежде — гимнастерке, сапогах...— Государство меня в это обрядить не смогло, а ты — раз, два и готово!
— Мешок мешком,— матерился Аширов,— ремень хоть подтяни.
— А как?
Новобранец и не заметил, что майор сделал с ремнем, как под грудной клеткой внизу точно железным обручем сдавило.
— У-у, больно же!
— Терпи.— Аширов толкнул, и Генка плюхнулся в мотоциклетную коляску.— И слушай. Сейчас рванем на мельзавод в Печищи.
— Где это?
— Тебя это не должно колыхать. На той стороне Волги. Короче, я зайду к директору, а ты останешься у тачки. И смотри, чтоб не заглохла.
Аширов продумал все. В нагрудном кармане его, в удостоверении личности, над которым он покорпел более всего, покоилась накладная — на бланке, с печатью, комар носа не подточит! — на получение на мелькомбинате «Красный кормилец» 50 (пятидесяти) тонн муки для воинской части. К ней приложена доверенность на начальника интендантской службы майора Егорова.
Пятидесяти тонн! Ни больше — ни меньше. И все подозрения побоку. Это, когда пять мешков, можно проверять и перепроверять, а когда полста тонн — какие могут быть сомнения? Но Аширов на всякий случай велел держать мотоцикл наготове и пистолет снял с предохранителя. И кобура, лежащая на ягодице, случайно у него расстегнулась...
Но все обошлось. Директор, этакий туз бубей, рыжий, вальяжный, угостил гвардии майора американской сигаретой, завел разговор о тяжкой доле руководителя в тыловом городе, о доле, которая, пожалуй, не легче фронтовой, и размашистым росчерком пера снял с души беспокойство.
— Теперь к бухгалтеру, товарищ майор.
Бухгалтер оказалась толстенной бухгалтершей. Она без лишних разговоров выписала под копирку три экземпляра накладной. Один экземпляр сунула к себе в папку, два других протянула Аширову:
— Один себе, другой в проходной оставите.
— Навроде пропуска...— уточнил Аширов, любовно складывая важные бумаги.— А вас как звать?
— А что?
— Нет, просто... Как увижу красивую женщину, пытаюсь имя угадать. Ведь имя должно соответствовать...
— Светланой Петровной.— Лик каменной бухгалтерши вдруг размяк во влажной улыбке.— Соответствует?..
— О-о! Прямое попадание! Когда был на фронте, наш комполка любил повторять: у женщины все должно быть красивым — и лицо, и имя, и одежда. Знаете, ведь, как на фронте, только о вас в свободную минутку и разговоры. Достанут мужички фотки своих зазнобушек, полюбуются, друг другу покажут и в бой с Любушкой, Верочкой или вот со Светочкой у сердца...