Чтение онлайн

Конечно пробовал! В морозилке у нас целая упаковка поп-тартсов — разогрей и ешь.

Фрэнк посыпал персики мелкими кубиками масла. Настал черед верхнего пласта. Фрэнк сказал, что этот пласт должен получиться эластичнее нижнего, хотя опять-таки воду легче добавить, чем убавить.

Я снова покосился на маму. Она смотрела на Фрэнка, а он, явно почувствовав ее взгляд, обернулся.

— Странная штука — советы, — проговорил он. — Человека нет уже четверть столетия, а его слова застряли в голове. «Не держи в руках слишком долго», — наставляла бабуля. Сперва я не понял, о чем она; думал — о деньгах. Бабуля пошутила, — пояснил Фрэнк, хмыкнув.

Без уточнения мы бы не сообразили. Казалось, его вечно поджатые

губы не умеют улыбаться.

Верхний пласт мы тоже раскатали на вощеной бумаге. Только теперь форму на него не опрокинешь: в ней низ пирога и персики.

— Поднимем его и положим сверху на персики. На долю секунды наш рассыпчатый пласт с мизерным количеством ледяной воды повиснет в воздухе, — предупредил Фрэнк. — Чуть замешкаешься — тесто рассыплется. Поспешишь — упадет не туда. Нужны крепкие нервы и твердая рука. Нужно характер проявить.

До сих пор мы с Фрэнком занимались пирогом вдвоем, а мама лишь смотрела. Тут он положил ей руку на плечо и сказал:

— Давай, Адель, ты справишься.

Какое-то время назад, уже не помню, когда именно, у мамы стали дрожать руки. Попробует взять монету с прилавка или нарезать овощи — в редких случаях вроде сегодняшнего, когда у нас появлялись свежие продукты, — дрожь не дает ничего сделать. Она откладывала нож и спрашивала: «Супом сегодня обойдемся?»

Попробует накрасить губы — помада размазывается. Наверное, поэтому она бросила занятия виолончелью. Вибрато у нее естественное, а вот крепко держать смычок не получалось. Штопка, которой мама занималась сегодня вечером, превратилась в пытку. Вдеть нитку в иголку она вообще не могла и просила меня.

Мама встала у разделочного стола рядом с Фрэнком и забрала у него бутылку, которая играла роль скалки.

— Я попробую, — согласилась она и взяла раскатанное тесто, как показал Фрэнк.

Он стоял очень близко. Раз — и тонкий пласт лег точно поверх персиков.

— Отлично, милая, — похвалил Фрэнк.

Потом он научил меня защипывать края, смазывать верх молоком, посыпать сахаром и протыкать вилкой, чтобы пар выходил. Наконец поставил пирог в печь.

— Через сорок пять минут будет готов, — пообещал он. — Бабуля говорила так: «Сегодня богатейший богач Америки нашему пирогу позавидует». Надеюсь, у нас тоже получится.

— Где сейчас ваша бабушка? — спросил я.

— Умерла, — ответил Фрэнк таким голосом, что вопросы у меня кончились сами собой.

Тем летом мое тело изменилось. Я не просто вырос. Голос ломался: иногда я открывал рот и не знал, заговорю ли прежним высоким голосом или новым, грубым и низким. В плечах еще не раздался, зато шея немного налилась, волосы появились и под мышками, и внизу, в местах, о которых вслух не говорят. Там тоже многое изменилось. Я видел папу голым и застыдился своего тела. «Малёк!» — хохотал тогда папа. Ричард младше меня, но, посмотрев на него в душе, я лишь укрепился в подозрениях. Со мной было что-то не так. Меня растила женщина. Женщина, которая свято верила: мужчины — эгоисты, подлые и жестокие изменники. Дай срок — и мужчина разобьет тебе сердце. Чем это оборачивалось для меня, ее единственного ребенка, мальчика?

Той весной впервые возникло новое чувство — напряжение в промежности. Мои причинные места, как называла их мама, натягивали ткань брюк в самый ненужный момент, и я ровным счетом ничего не мог поделать. Рейчел Маккэн выходила к доске решить задачку, и у нее задиралась юбка; или мелькали трусики Шэрон Сандерленд, когда та садилась передо мной на собрании; или у кого-то просвечивала бретелька лифчика; или его застежка выпирала из-под тонкой блузки; или миссис Ивенрад, учительница обществознания, наклонялась

посмотреть, как я оформил библиографию, — и новый орган оживал у меня в брюках, где прежде была лишь никчемная шишка.

Ни радости, ни гордости не было — одно смущение. Вдруг увидят? В школе я теперь боялся девочек — хорошеньких, вкусно пахнущих, с круглой попой и с упругой грудью. Однажды читал статью о банковских грабителях. В общем, купюры заранее пропитали специальным препаратом, который вступил в реакцию с воздухом, когда их вытащили из сумки. Несмываемая синяя краска прыснула из чего-то вроде микроканистр прямо на лица грабителей. Примерно так же я относился к своей эрекции — считал ее постыдным указанием на свое «недоросшее» мужское достоинство.

Этим дело не ограничилось. Самые страшные перемены творились не с телом, а в воспаленном мозгу. Каждую ночь снились сны о женщинах. Как занимаются сексом, толком не представлял, вот фантазия и работала в турборежиме. Нет, я знал, что в женском теле есть место, куда может ворваться мой внезапно оживший орган — ага, как пьянчуга на закрытую вечеринку, — просто не верилось, что кто-нибудь когда-нибудь этого захочет. Поэтому стыд и чувство вины переполняли все фантазии.

Некоторые сны постоянно возвращались. В них мелькали девчонки из школы, но красоток из группы поддержки я, к огромной досаде, не видел ни разу. Мои сны без спросу наводняли те, кому в собственном теле было так же неуютно, как мне. Например, Тамара Фишер, которая растолстела в пятом классе, после того как умерла ее мама. Сейчас к круглому животу и широким белым бедрам прибавились внушительные формы, какие чаще бывают у взрослых женщин, а не у тринадцатилеток.

И все же снов я ждал с нетерпением. Представлял, как случайно забреду в женскую раздевалку и увижу стайку полуодетых девчонок; или как распахну дверь уборной и застану Линдсей Брюс со спущенными до колен трусиками: она раскорячилась на унитазе и гладит себя между ног… Но снились мне не гламурные обольстительницы, а жалкие нескладехи вроде меня. Хотя можно ли быть более жалким?

В одном из повторяющихся снов я бегал по полю вокруг не то столба, не то дерева. Гонялся за голой Рейчел Маккэн, но, как ни старался, догнать не мог. Мы носились кругами, я видел попу Рейчел, ее голени, а перед — ни разу. Я не видел ни груди, маленькой, но для меня интересной, ни непонятного места внизу, о котором постоянно думал.

Затем у меня родилась идея, точнее, она появилась у меня — героя сна. Я резко затормозил и повернулся на сто восемьдесят градусов. Теперь Рейчел Маккэн побежит прямиком ко мне, и я увижу ее спереди. Даже во сне я почувствовал себя умником.

Увы, ничего так и не увидел. На этом месте я каждый раз просыпался, чувствуя, что простыня сырая от моих выделений. Ее приходилось запихивать на дно корзины с грязным бельем или затирать пятна и промокать полотенцем, пока ткань не высохнет.

В конце концов я сообразил, почему голая Рейчел так и не повернулась ко мне лицом, — элементарно не хватало сырья для фантазий. Если не считать случая с Марджори, с обнаженной грудью я был знаком лишь по картинкам. А что ниже, вообще не видел.

Сколько я ни думал о девочках, в школе ни с одной из них не заговаривал, разве только листок на уроке просил передать. Ни родной сестры, ни двоюродной у меня не было. Мне нравилась девушка из «Счастливых дней» и одна из сериала «Ангелы Чарли», не блондинка и не брюнетка, которыми все восторгаются, а шатенка, Джилл. Еще нравились Оливия Ньютон-Джон и Керри, девушка месяца с обложки старого «Плейбоя», который я нашел в доме отца и тайком сунул в свой ранец. Вот только фотографию с разворота вырвали, к огромному сожалению. В общем, единственная женщина, которую я знал по-настоящему, была моя мама, и все мои познания о противоположном поле так или иначе касались ее.