Шаромыжники
Шрифт:
Радует, что хотя бы эти снимки и карту додумались вывести на бумагу, сообразив, что современную оргтехнику во времена Наполеона и Нельсона найти проблематично. А окажись эти данные у нас в виде файликов на одной из неработающих флешек — и хана идее отправки "посылки" в будущее. Откровенно говоря, я до сих пор в ней сомневаюсь: ведь если тем или иным способом нам удастся достигнуть хотя бы части задуманного Владом и ход истории, как поезд, проскочивший переведённую стрелку, двинется на другой путь по сравнению с тем, который был в наши времена, то кто знает, будем ли мы сами, наши родители и деды существовать в изменившемся будущем? Может, мой пра-пращур, современником которого я стал в силу эксперимента, из-за этого погибнет при наведении порядка в Царстве Польском или будет искалечен и после отставки не сможет завести семью. Хотя вряд ли результаты нашей деятельности так быстро скажутся на судьбе простого солдата или унтера из обычного армейского
Но вот вероятность того, что Влад Газарян или его американо-армянские конфиденты в том изменившемся мире вообще будут существовать, а тем более припрутся к побережью Мэнского залива, чтобы искать под булыжниками закладку, сделанную неким Мишей Скакуновым зимой 1814 года, а потом, вволю поматерившись над кучей испорченных флешек и прочего металло-пластикового лома, прочтут старательно составленный на двадцати восьми листах отчёт нашей экспедиции и список требуемого оборудования — ещё на пяти страницах — стремится к абсолютному нулю. "Я так думаю", как говаривал один прикольный водила в фильме Данелия… А уж высчитывать шансы на то, что до нас доберётся присланное подкрепление, нагруженное титановыми контейнерами, заполненными всяческим барахлом от пулемётов до керосинового диапроектора с распечатанными на плёнке биржевыми сводками и современными лекарствами включительно — вообще не хочется. Ибо грустное это занятие. Но так или иначе, слово школьному приятелю я давал, и хотя бы одну посылку к нему отправить обязан. Так уж меня воспитали в понимании, что мужчина своим словом не разбрасывается.
Наконец-то заснеженный сосняк остался за спиной и перед нами открылся вид на серо-зелёные волны огромного залива, упорно накатывающиеся раз за разом на берег, и разбивающиеся о него, словно цепи психической атаки в чёрно-белом советском кино. Как я слыхал, где-то недалеко отсюда расположен залив Фанди, приливы в котором достигают чуть ли не двух десятков метров, но это "недалеко" явно не здесь. Да, прибрежная полоса, покрытая заснеженными валунами, достаточно широка: не менее сорока-пятидесяти метров, но по следам явно видно, что в самые полноводные, так сказать, моменты, под водой оказывается едва ли треть берега. Ну, нам туда, собственно говоря, и не надо: судя по карте, мы уже пришли. Хотя, конечно, нужно проверить.
— Мистер Джонсон! — окликнул я ушедшего вперёд проводника. — Остановитесь!
Ну да, "мистер", несмотря на то, что сейчас я являюсь нанимателем для бывшего солдата. Вежливость в этих краях ещё никому не мешала, тем более при общении с человеком, который в течении месяца таскался с вами по лесам и каменным осыпям, и ещё столько же, вероятно, будет вести вас обратно к цивилизации. Друзьями за время пути мы с Томом не стали, но в целом его отношение ко мне из отстранённо-нейтрального перешло в позитивное. Как говаривал один басмач-контрабандист, "дорога короче, когда есть хороший попутчик". А я ведь в прошлом (или будущем — как посмотреть) тоже малость поконтрабандитствовал, так, исключительно из-за коллекционерского зуда, на чём и погорел. Так что мы с Чёрным Абдуллой, в некотором роде, коллеги.
— Что случилось, мистер Шеваль? До жилья еще далеко.
— Нужно кое-что уточнить.
Я извлёк из успевшего за время путешествия поистрепаться ягдташа листы карт и, развернув их, прикрывшись от ветра за заснеженным валуном, принялся сравнивать с окружающей местностью: так, мелкомасштабная показывает соответствие: вон, по правую руку в море виднеется заросший лесом остров Маунт-Дезерт, он самый большой поблизости. Мелкие острова тоже имеют место быть, они, в отличие от истыканного красными метками старшего собрата, на карте просто обозначены контурами. Ну, и на том спасибо, что и там не захотели искать места для закладок. Добро, поглядим, что у нас на крупном масштабе. Так, левее у нас мысок, от которого в море тянется цепочка скал. Где это? А, вот оно, наше местоположение на карте. Плюс-минус лапоть всё понятно. Красных меток поблизости всего две, но мне много и не нужно: "клад" зарывать придётся только один.
Откровенно говоря, за время путешествия сюда болтающийся в заплечном мешке ящик, в котором упакованы засмолённые бутылки с отчётом и списком требуемого, флешками, микрокамерами, батарейками и мешочком с прочей неработающей электроникой. Не уверен, что всё это в двадцать первом веке найдут в неповреждённом состоянии, если вообще найдут, но во время коллективного обсуждения в Нью-Йорке мы порешили,
что от лишних артефактов из будущего нужно избавляться, дабы у местных обитателей не возникало к нашей троице нехороших вопросов по поводу их происхождения. Как ни странно, американцы тут — люди весьма суеверные и излишне, на мой взгляд, религиозные. Не все, разумеется, но рисковать всё-таки не стоит: мало ли какой пастор-параноик посчитает мобильную рацию или ещё что-то "сатанинским изделием" и напроповедует про нас чего-нибудь нехорошего. Колдунов тут вроде бы уже не жгут, но что-то не хочется испытать на собственных шкурах американскую народную забаву с вымазыванием в смоле и вываливании в перьях. Мишка вообще предложил было попросту утопить всё лишнее, но Додик упёрся: ему, видишь ли, требуются материальные доказательства невыживаемости электроники при прыжке за временнУю черту, и вообще, пусть в двадцать первом веке всё это списывают, как пришедшее в негодность не по его, начальника экспедиции, вине. Даже не думал, что этот молодой человек окажется таким бюрократом в некоторых вопросах.Встряхнул головой, отгоняя воспоминания, и вновь обратился к проводнику:
— Похоже, мистер Джонсон, мы добрались до необходимого места. Сейчас закончим с делами, и можно будет возвращаться.
На лице Тома отразилось недоверчивое удивление. От меня не укрылось, как он, стараясь двигаться небрежно, переместился так, что лошадиный круп оказался между нами, а мушкетный ствол как бы невзначай лёг на сгиб локтя покалеченной руки:
— Добрались, мистер Шеваль? Но куда? Вокруг нет ни одной христианской души на несколько десятков миль, не считая усадьбы старого Викстрёма. Что добрым людям делать на этой пустоши?
Голос у бывшего солдата напряжён: он, хотя и не проявляет открытой агрессии, явно морально готов к неприятностям. Понять можно: мы тут одни, а звериных шкур за время путешествия охотник добыл прилично. А шкурки — это деньги, и деньги немалые, даже невзирая на то, что на трапперах нагло наживаются мехоторговцы в больших городах. Белый охотник за бобровую, например, шкуру может получить до двадцати долларов, а барыга тут же перепродаст её за семьдесят. Законом такая спекуляция не запрещена, ну а если траппер попытается качать права — так всегда пожалуйста: обращайся, мил человек, в суд. Надо ли говорить, что судья давным-давно ест из рук богатейших торговцев и незачем сомневаться, в чью пользу будет вынесен вердикт? Но белому ещё повезёт заработать двадцатку. Я уже говорил, что "Браун Бесс" обошлась мне в двенадцать? Так вот индейцу, чтобы получить такой мушкет, нужно отдать купчине ТРИ шкуры бобра. Причём порох, обработанные кремни и свинец для пуль краснокожему предстоит выменивать за совершенно отдельную плату. Когда-то персонаж Михаила Боярского сказал об Америке: "Запомните, джентльмены: эту страну погубит коррупция". Думается мне, джентльмены, он был совершенно прав.
Мне наживаться на добыче инвалида не нужно совершенно, поскольку у меня своя боевая задача: прийти, сделать закладку и вернутся. Но Тому-то это невдомёк, вот и переживает парень: а ну, как странный француз пальнёт в спину, а сам подхватит под уздцы нагруженного ценными мехами "Боливара", да рванёт к канадской границе, благо, тут не так уже и далеко. И вообще в той Канаде французов багато, так может, и этот из тамошних, шпиён, заброшенный на ридну Массачусетсщину и уже приховавший в глубине кармана патроны от "нагана" и карту укреплений совет… американской, в смысле, стороны? Не, надо это дело разрулить, а то пальнёт ещё в приступе бдительности предупредительной пулей в лобешник. Блин, что-то меня кроет. Тоже мандраж пошёл: а с чего, спрашивается? В прежнее-будущее время в меня не только стволом тыкали — в Судане и из гранатомёта пальнули как-то. Хорошо, что из негров снайперы — как из меня балерун: во взлетающей вертолёт промазать ухитрились метров с тридцати.
Неспешно, за верёвку, приспособленную вместо ружейного ремня, снимаю с плеча ружьё, аккуратно, стараясь не уронить и не просыпать порох с полки, приставляю к валуну, сам делаю шаг в сторону. Пусть этот ветеран индейских войн малость расслабится: не собираюсь я в него палить. А если что, всегда успею уйти с линии прицеливания: пока он ствол довернёт, пока воспламенится порох и огонь охватит затравочное отверстие… Уже секунда, а то и полторы. В кувырок уйти успеваю, а после его выстрела расклад станет другим: об оперативной нейлоновой кобуре с пистолетом, уютно примостившейся у меня под полушубком, Том не подозревает. Но до такого лучше не доводить.
— У меня есть один приятель, мистер Джонсон. Увы, хотя он и добрый христианин, нельзя сказать, что безгрешен. Но кто в нашем мире без греха? Слабость моего приятеля в том, что он не любит платить лишние пошлины тогда, когда этих расходов можно избежать.
— Никто не любит платить, но что из того? Какое отношение ваш друг с его привычками имеет к этому самому месту? Я что-то не вижу его здесь!
Так, голос у бывшего солдата недовольный, черты лица напряжены. Всё-таки не может понять, что происходит и как на это всё реагировать.