Шах королевы
Шрифт:
– Да ни с кого я ничего не списала!
– Не ври. Ты мне сама говорила, что в основу сюжета твоей книжки история той девушки положена, которая вместе с тобой работает. И потом – про Катьку, мою сестрицу, ты тоже что-то такое писала… Ты бы хоть у нее разрешения спросила, она ж тебе родственница все-таки!
– Да она и не догадается, ума не хватит… – тихо произнесла Наташа и тут же прикусила язык, осторожно глянув на Сашу.
Конечно, в чем-то он был прав. Может, действительно тайное удовольствие слаще, чем явное. Кто бы спорил? Хотя у всякого свой вкус, кому соленое подавай, кому сладкое… Неужели было бы лучше, если бы она принялась хвастаться своей первой книжкой направо и налево? А
– Ну да… Конечно, Катька никогда не догадается. Ей такое и в голову не придет, – соглашаясь, тихо проговорил Саша. И, подумав, добавил, вскинув на нее насмешливые ярко-голубые глаза: – Ворованное, оно ведь всегда вкуснее, правда, Натка?
Она ничего ему не ответила. Только посмотрела в глаза долгим обиженным взглядом, изо всех сил стараясь погасить идущую навстречу Сашину насмешливость. И на языке уже вертелось готовое обвинение – завидуешь… Ты просто мне тупо завидуешь, дорогой муж, и сам того не понимаешь! Вот и придираешься к ерунде. Псевдоним ему не понравился, видите ли!
Будто почуяв ее раздражение, Саша помрачнел, двинул желваками, опустил глаза в пустой бокал. А она все смотрела, концентрируя невысказанное вслух в обиженном молчании. Что она, идиотка, вслух свои обвинения произносить? Она не идиотка, она умная. Можно даже сказать – мудрая. Он же не виноват, что его господь талантами обделил! Поэтому ей надо беречь достоинство любимого мужчины. Тем более такого любимого мужчину нынче днем с огнем не сыскать. Красавец, обаяшка, чистюля, всегда подтянут и свеж. И улыбчив, как вышколенный американский клерк. А впрочем, он клерк и есть, только нашего, русского, свежекапиталистического разлива – начальник аналитического отдела банка «Богатая казна». Мистер безупречность. А это уже немало для любого мужчины, пусть и бесталанного. У бесталанности, между прочим, свое собственное достоинство имеется, выраженное в презрении ко всему неупорядоченному и легкомысленно-творческому. Даже на Сашином красивом и высоком лбу это большими буквами написано – я, мол, ничего такого творческого не умею, да мне и не надо…
– Чего молчишь? Обиделась? – тихо переспросил Саша, поднимая на нее настороженные глаза.
– Нет, Саш. Нисколько. Просто мы с тобой… разные. Нет, не до такой степени, чтоб уж совсем друг от друга отталкиваться, нет! Просто жизнь воспринимаем по-разному. Я – немного играючи, а ты – как таблетку плацебо, все на веру, все обращаешь в правильность. Как в том анекдоте, помнишь, про Стокгольм? Ну… Ворвался в трамвай сумасшедший, приставил дуло автомата к виску водителя и орет в салон: «Всем сидеть, это угон! Трамвай следует в Стокгольм!» А водитель преспокойно в микрофон отвечает: «Остановка Комсомольская, следующая – Стокгольм».
– Хм… И что?
– Да ничего. Ты просто похож на этого водителя. Если надо, ты действительно поверишь, что следующая – Стокгольм. Потому что тебе так удобно жить. А я так не могу. Мне не интересно. Мне надо присочинить, приврать, придумать, а иногда и подворовать,
как ты говоришь… Мне надо свой собственный Стокгольм навертеть, понимаешь? Хотя я тоже знаю, что следующая остановка трамвая называется Студенческая… И не придирайся ко мне, пожалуйста!– О, боже мой! Да с чего ты взяла, что я к тебе придираюсь!
– Придираешься! Взял и праздник испортил!
Видимо, последние фразы были произнесены совсем уж на опасно-повышенных тонах, потому как в дверях кухни тут же нарисовалось сердитое Тонечкино личико со сведенными к переносью бровками:
– Вы чего? Вы ругаетесь, что ли? Я же дома! Вам, что ли, бабушка не объясняла, что при ребенке нельзя ссориться?
– Да мы и не ссоримся, доченька… Что ты! Мы просто с папой так разговариваем. Правда, папа? – быстро придав ласковой сладости лицу, повернулась к мужу Наташа.
– Конечно! – с готовностью подтвердил Саша, протягивая в сторону Тонечки руки. – Иди ко мне, морковка! С чего ты взяла, что мы ссоримся? У нас абсолютно, просто до безобразия все хорошо…
Однако к дурацкому этому разговору они все же вернулись. И начал его опять-таки Саша. Лежа на своей половине широкого супружеского ложа и наблюдая за ее косметическим вечерним копошением возле большого зеркала, вдруг произнес:
– Ты извини меня, зайка, ладно? За тот разговор на кухне.
– Ой, да ладно… – не отрываясь от процедуры снятия макияжа с лица, равнодушно произнесла Наташа, – я и не помню уже!
– Да нет, ты пойми, я же за тебя волнуюсь! Я не хочу, чтоб ты это… Ну… Презрением к обыкновенности заболела…
– Чем? Чем заболела? – с интересом повернула она к нему влажно блестящее лицо.
– Презрением… Понимаешь, это очень опасная сама по себе штука – презрение! Оно как реальное чувство почти неощутимо, даже и сладко щекочет поначалу, и не распознаешь его, а потом… Потом человек в один прекрасный момент вдруг объедается своей якобы необыкновенностью и сам не замечает, как наступает разрушение личности и все такое прочее…
– Господи, Саш, уймись! Никого я не презираю!
– Нет, погоди. Погоди! Я знаю, что говорю, насмотрелся в банке на наших крутых клиентов. Понимаешь, тут есть, есть фишка одна коварная, дьявольски коварная! Когда человек начинает выделяться из общей массы, и совершенно не важно, чем выделяться – деньгами ли, творческой ли удачей – к нему презрение прилипает вроде как новый элемент жизни, как новая родинка на заднице, например… Он сам-то ее не видит! Ну, выросла и выросла. И презрение – оно тоже поначалу неощутимо…
– Саш, ну не надо, а? Ну давай считать, что я исключение и что именно ко мне ничего такого не прилепилось. Действительно, я не хочу никому про свои творческие дела рассказывать… Что из того? И это вовсе не от презрения, поверь! Просто… мне так удобнее, понимаешь? Я с детства увлекаюсь созерцанием, потому мне удобнее быть немного в стороне от людей…
– И от меня – в стороне?
– Нет… От тебя как раз нет.
Грациозно скользнув на свою половину кровати, она обхватила руками мужнину крепкую шею, вдохнула знакомый запах и промурлыкала ласковой кошечкой:
– Ну, Са-аш… Ну чего мы весь вечер ссоримся, проблемы какие-то идиотские обсуждаем… Что нам, больше заняться нечем? Помнишь, мы договаривались, чтобы в спальне – никаких ссор и занудных разговоров?
– А вот тут ты права, зайка, – тут же с удовольствием подстроился он под ее игривое приглашение, – про спальню ты права, сто раз права, и упрек твой мною рассмотрен и безоговорочно принят…
– …Петрова, ты чего? Ты не заболела, случаем?
– А?!.
Наташа вздрогнула всем телом, кубарем скатившись в реальность и уставившись удивленно на стоящую в дверях Таньку.