Сезон зверя
Шрифт:
Приняв решение, Зверь с надеждой свернул к белым домикам. Он уже вышел на террасу и направился к знакомому крайнему жилищу, как вдруг из-за деревьев вымахнул вечно все ему портящий белогрудый самец. Зверь был слишком слаб и, даже не успев занять боевую позицию, получил удар в бок. Он задохнулся, с хрипом скатился с яра, увлекая за собой камни, плюхнулся в воду, почти по-собачьи заскулил и жалко заковылял вверх по ручью.
Запаленный бегом, Транскрил застыл на краю террасы. Он нарушил данное ей обещание, он не ушел далеко, но зато и сумел защитить ее от Зверя, который попробовал вкус человеческой крови и был теперь непредсказуем. Переводя дыхание, Транскрил не сразу заметил человека, поспешно выскочившего из палатки на
Собаки, ведущие охотников по следу Зверя, были совсем недалеко от лагеря, когда там вдруг началась стрельба. Стало ясно, что людоед вышел к палаткам. Охотники, срезая путь, припустили бегом напрямик к лагерю, собаки захлебывались от лая.
Геологи и вертолетчики на терраске махали охотникам руками и показывали в сторону перевала:
– Туда, туда ушел! Он самый, хромой.
– И как я его ни разу не зацепил! – сокрушался Диметил.
Собаки рвались с поводков, и охотники спустили их.
Выбравшийся на берег Зверь увидел, как по противоположному склону, наискосок, помчалась целая гавкающая свора. Зверь сообразил: собаки взяли след Белогрудого. А это значило, что для него опасность пока миновала. Он постоял еще недолго на мокрых камнях, будто пытаясь увериться в правоте своей догадки, а потом, с хрипом прогоняя сквозь горло воздух, направился к ближнему распадку и похромал по нему вверх.
Палатка Белявского была рядом, и Верка слышала, как оттуда доносился гневный крик возвратившегося в лагерь Сосновского:
– Ты что думаешь, если штокверк с золотом подцепил, то тебе все и спишется?! Медаль на грудь повесим?! Да кому он на хрен нужен, твой штокверк, такой ценой?! Три трупа за сезон! В одном отряде! Да у вас за целую пятилетку по всей экспедиции столько же было. Знаешь, небось, что итоги соцсоревнования в честь съезда на носу! И где мы теперь окажемся? В заднице! А значит, и финансирование, и фонды соответствующие получим!.. Нет, ты у меня не только партбилет на стол положишь, но и под суд пойдешь за… за…
– Преступную халатность, – подсказал услужливо инженер по ТБ.
– Вот именно! Ты у меня!.. Сегодня же ликвидируй работы! Завтра утром весь отряд – в вертолет!..
Последняя фраза оказалась для Верки самой страшной. Закусив губу, она уткнулась в спальник и беззвучно заплакала. Верка уже не слышала, как Сосновский отдал еще одно распоряжение:
– И насчет похорон Хмарова скомандуй. Пусть прямо сейчас и начинают.
Дело в том, что когда тела студента и шурфовщика привезли в лагерь и Сосновский собрался доложить в экспедицию о втором погибшем, то никто из присутствующих не смог вспомнить ни одного из родных или близких Хмарова, кому следовало бы сообщить о смерти. Открыв вьючник Тамерлана, где лежали все его немногочисленные пожитки и документы, так и не нашли среди них ни одного адреса или имени. Но зато почти сразу попал на глаза уже пожелтевший листок бумаги, на которой корявым жирным почерком было выведено:
«Завищание
Если я помру своей или нисвоей смертью то прошу схаронить миня пряма на участке работ. Родных у миня никаго ни осталася и так будет покойнее.
К сему Хмаров Степан Петрович»
Ниже стояла такая же корявая подпись и дата уже пятилетней давности.
Прозвучавшие раз за разом несколько взрывов, раздробивших мерзлоту, стали последним салютом человеку, который, как сказал над могилой Сосновский, «отдал всю свою непростую жизнь геологии и внес немалый вклад в освоение недровых богатств Северо-Востока страны».
Молча выпив над небольшим желтым холмиком, увенчанным столбиком с табличкой и жестяной звездочкой, все тихо занялись
своими делами, готовясь к отлету. Верка на похороны не пошла, сказав, что плохо себя чувствует и для нее это будет слишком тяжело.К вечеру, оживив грустно затихший лагерь лаем собак и возбужденными голосами, возвратились охотники. Все тут же высыпали из палаток.
– Порядок, – отрапортовал Сосновскому старший. – Ухлопали хромоногого! В соседней долине, на самом верху, собачки его на Сером Прижиме обложили. Ну и умный оказался, сволочь! Подходим мы, а он спиной к яру стал, ухватил передними лапами деревину и колошматит ею собак, подойти им не дает! Ну, мы в него и разрядили по обойме. Грохнулся с прижима, а там высота метров двадцать… Глянули сверху – лежит, не шевелится. Мы и спускаться не стали. Да и на кой он нужен, людоед, пусть гниет вместе со шкурой! Кстати, шкура-то у него масти редкой, не зря говорят, бог шельму метит – почти черный весь, а на груди пятно белое…
Стоявшая позади всех Верка тихо вскрикнула и упала. Несколько мужчин бросились к ней, но Диметил подхватил на руки первым.
– Нервы не выдержали, – заметил один из вертолетчиков.
– Да тут у слона не выдержат! – зло сплюнул Сосновский. – У мужика крыша поехать может, не то что у девчонки. В постель ее да приглядите. Займитесь, доктор!
– Нет-нет, и-извините меня, – уже очнувшись и услышав последние фразы, Верка замотала головой: – Я сама. – И, отстранив Диметила, который пытался ее поддержать, неуверенно пошла в палатку.
Тупо и бесчувственно уставившись в темноту, она сидела до тех пор, пока в лагере не стихли последние разговоры. А потом взяла фонарик, револьвер, лопату и шагнула в темноту.
До Серого Прижима оставалось совсем недалеко, надо было только обогнуть по тропе небольшую скалу, и вдруг за этим последним поворотом вспыхнуло ослепительное сияние. Верка невольно зажмурила глаза, а когда открыла их, то увидела, как над долиной медленно поднялся сияющий диск, еще раз ярко полыхнул и исчез.
«Прилетели за ним! Он жив! Они спасли его!..» – Верка опустилась на сырой холодный камень и наконец-то заплакала. Это были и слезы радости – ее любимый жив, и слезы горькой утраты – она его больше никогда не увидит…
Реанимационная бригада работала прямо в дисколете. Корабль еще только входил в подпространство, а пациенту уже поменяли шесть жизненно важных органов, закачали необходимое количество искусственной крови, регенерировали разрушенные костные ткани. И он, непонимающе замигав глазами, тихо зашептал:
– Где я?.. Почему я не трансформирован?.. Кто вы?..
– Закон компенсации, парень! – Один из врачей-реаниматоров склонился к нему. – Сработал закон досрочной компенсации. Ты получил от своих дикарей по полной программе, в пять раз больше, чем положено за год самого жесткого наказания. Так что ты больше не Транскрил и скоро будешь на родном Лемаре.
– Считай, что очень удачно выкрутился из этой переделки, – добавил главный реаниматор. – Еще бы чуть-чуть – и не подлежал бы восстановлению.
– Я не хочу! Я не хочу на Лемар! – Глаза его полыхнули отчаянием. – Вера! Вера! Я хочу к Вере! Верните меня назад! Верните!
Он попытался встать, но не смог. От слишком резкого движения боль пронзила тело, хоть оно и было в анестезии. Перед глазами вспыхнули красные круги и пополз текст, тот самый земной текст, который он раз за разом прокручивал в мозгу, умирая под прижимом. Гир зачем-то попытался и сейчас произнести его вслух: «Когда вы достигнете конца вашей жизни, единственное, что будет иметь какое-то значение, – это та любовь, которую вы отдали и получили. В своем путешествии в следующий мир единственное, что вы можете взять с собой, – это любовь. Единственная ценная вещь, которую вы оставите в этом мире, – это любовь. Больше ничего. Вот почему любовь – это величайший дар в жизни. Она придает жизни смысл. Именно благодаря ей стоит жить».