Сезон мошкары
Шрифт:
— Где ты остановишься? — спросила Кэтрин.
— В «Западной Люкс» на Карлтон. Там всегда есть свободные номера.
— Я позвоню туда и закажу для тебя номер.
Кардинал рылся в ящике в поисках электробритвы. Пользовался ею он только в поездках, а в перерывах между ними никогда не знал, где она.
Кэтрин звонила в справочную Торонто, узнавала, как позвонить в отель, ни на секунду не прекращая болтать с Кардиналом. Уже кончались одиннадцатичасовые новости, а Кэтрин была сама бодрость.
В груди у Кардинала шевельнулась знакомая тревога. На этот раз жена ухитрилась провести
Надо ли мне что-то сказать?
Вспомнилось, как двадцать лет назад, когда психиатры обнаружили у Кэтрин заболевание, они включили Кардинала в группу супругов, чьи жены или мужья страдают маниями. В этом содружестве беспрестанно, как заклинание, звучала эта мантра: Надо ли мне что-то сказать?
— Поездка эта будет фантастической, — говорила Кэтрин. — Я это чувствую. Мы и порт будем снимать, старые промышленные здания — надо спешить, пока туристы еще не загадили их до неузнаваемости.
Кардинал подошел к ней, встал у нее за спиной, положил руки ей на плечи. Кэтрин замерла: в одной руке линза, в другой — тряпочка.
— Я в порядке, Джон. — В голосе ее было раздражение.
— Знаю, милая.
— И незачем волноваться.
Она не обернулась, не посмотрела на него. Дурной знак.
Насекомые бились в ветровое стекло, как капли дождя. Случайный фургон прогрохотал мимо и загородил дорогу Кардиналу, но почти все время шоссе было свободным. Где-то возле Хантсвилла он обогнал «скорую».
Кардинал гнал от себя беспокойство за Кэтрин, пытаясь думать о рыжеволосой. Чехол с «щупалкой» и фотографии были на переднем сиденье рядом с ним. Он не сомневался, что имеет дело с попыткой убийства, но долгий, более чем двадцатилетний опыт полицейской работы — десять лет в Торонто, а в Алгонкин-Бей и того больше, — давно отучил его от скоропалительных выводов.
В католической школе для мальчиков, где он учился, священники хмуро твердили, что провинившийся отрок должен уметь увидеть свой проступок, как он видится Всевышнему, а при недостатке воображения — таким, как он видится матери провинившегося.
Мысленно Кардинал заменял теперь этих строгих прокуроров внутренним защитником, вечно вынюхивающим разумные доводы в пользу сомнения, как это делает крыса, вынюхивая сыр.
— Так вы говорите, что не провели экспертизы пороховых следов, детектив?
— Да, вы правы.
— Без подобной экспертизы, доказывающей обратное, можно заподозрить, что жертва сама выстрелила себе в голову, не так ли?
— Во-первых, она левша. И на голове никаких следов пороха не было. Весьма маловероятно, что она могла пустить эту пулю себе в голову самолично.
— Отвечайте на поставленный вопрос, детектив. Я спросил, можно ли такое заподозрить.
Кардинал позвонил в 52-е отделение полиции Торонто и попросил обеспечить девушке круглосуточную охрану.
Доктор Мелани Шафф была хладнокровна, деловита и на два дюйма выше Кардинала. В ней наблюдалась какая-то сдерживаемая резкость — нередкое качество в женщинах, вынужденных проталкиваться локтями в сугубо мужском мире. Сослуживица Кардинала Лиз Делорм тоже обладала этой резкостью.
— Ваша мисс Имярек претерпела частичную лоботомию. Пуля застряла в гиппокампе, — сказала доктор Шафф. — В некоторых случаях безопаснее оставлять пулю, нежели извлекать ее, но у данной пациентки местоположение пули вблизи одной из артерий. Учитывая спазмирование, которое зафиксировано на энцефалограмме, оставлять пулю мы не можем. Парочка хороших спазм — и мисс Имярек может превратиться в труп.
— Как велик риск?
— Минимальный в сравнении с тем, если оставить пулю. Я объяснила ей это, и она, кажется, совершенно готова к операции.
— Разве она в состоянии принимать решения?
— О да, несомненно! Затронуты память и эмоциональная сфера, рассудок же не пострадал.
— Существует ли шанс полного выздоровления?
— Передняя доля поражена лишь частично и с одной стороны, поэтому на восстановление эмоций в полном объеме шансы весьма благоприятные. Однако гарантий, конечно, дать не могу. Та часть мозга, где фокусируется память, непосредственно не затронута, так что я предполагаю, что рассудок ее находится в состоянии посттравматического помутнения, а это явление временное. Я проконсультируюсь с невропатологом и назначу лекарства. А теперь, детектив, что вам от меня надо, не считая пули?
— Существует ли возможность того, что во время операции она что-то вспомнит?
— Мы дадим встряску гиппокампу, и это, разумеется, может вызвать случайные вспышки. Что это будет — сны или воспоминания, сказать не могу. Но ее состояние вы наблюдали. В любом случае они будут бессвязными.
— Помните только, пожалуйста, что эта информация может нам очень помочь и даже спасти ей жизнь. Кто-то пытается ее убить.
— Вот как?
— Мне надо видеть, как вы будете извлекать пулю.
— Хорошо. Мы дадим вам халат и перчатки. Работать я буду с так называемой проникающей трубкой. Это такой изотопный прибор с микроскопом. Дадим вам место с хорошим обзором.
Как и большинству копов, Кардиналу доводилось быть свидетелем многих кровавых сцен — катастроф с разорванными на куски телами, залитых кровью кухонь, спален, подвалов, гостиных, в которых мужчины творят насилие друг над другом, а чаще — над женщинами. Сердце у полицейского грубеет, покрывается твердыми мозолями, подобно большому пальцу плотника. Но вот к чему Кардинал никак не мог привыкнуть — это операционная. По причине, которую он так до конца и не понимал, надеясь, что это все-таки не трусость, — сверкание хирургических скальпелей вызывало у него тошнотворное чувство, не сравнимое по интенсивности с тем, что вызывали ожоги, расчлененка или ножевые и колотые раны.